Ирина Маленко - Совьетика

Мылся он по три раза на дню и глубоко презирал своего монгольского соседа по квартире за то, что тот «босиком в туалет бегает». Моих соотечественников, судя по всему, он в душе тоже считал дикарями, как и того монгола; ненавидел и побаивался. Саид с самого начала настоял на том, чтобы о наших с ним встречах – и я имею в виду, самых невинных, вроде того, чтобы вместе сходить в кино! – никто из однокурсников не знал. Мне такая секретность казалось непонятной. Мы же не совершали ничего преступного.

– Я просто не хочу, чтобы у тебя были неприятности, – говорил он,- Ты не знаешь, а я знаю, на что способен ваш КГБ…

Мне бы поинтересоваться, на что же такое он способен, и главное, откуда Саид-то это знает. Мы «знали» такие вещи только от разных «вражеских голосов»: за всю жизнь, ни разу, ни один сотрудник КГБ меня не то, чтобы не преследовал – никто даже не проводил со мной никаких разъяснительных бесед…. Но мне было как-то неудобно расспрашивать: ведь он говорил таким уверенным тоном… Не забывайте, что мне было всего 18, а ему – уже 27.

– Посмотри сама, какие ваши люди расисты!- говорил он мне, когда мы теплым весенним вечером прогуливались среди цветущих яблонь по ВДНХ. И вправду, таких полных ненависти взглядов в свой адрес – от совершенно незнакомых нам обоим прохожих!- , и более того, таких гнусных реплик я от своих соотечественников, воспитанных на фильмах «Цирк» и «Максимка» и балете «Тропою грома», никак не ожидала. Официально расизма у нас не было.

Почему? За что? Какое им до нас дело? Какие права они имеют на меня, чтобы за меня решать, с кем мне встречаться? Чем мы им мешаем? Мы не то, чтобы не целовались на улице – мы даже не держались за руки!

Когда он слышал, что нам говорили, он втягивал в плечи голову и раздувал ноздри. А я только выше задирала нос. Но на сердце было очень больно, до крови – тем более, что отношения у нас тогда были вполне невинные и, как мне казалось, идущие к тому, чтобы стать серьезными.

Вскоре я совсем запуталась. Если он не хочет, чтобы у меня были неприятности и уверен, что они у меня будут, если я буду встречаться с иностранцем, тогда зачем он со мной вообще встречается? Когда я заводила речь о его родной стране и расспрашивала о жизни там, он с отвращением отмахивался:

– Ты не понимаешь! Ты там жить не сможешь!

Ну хорошо, допустим, что он прав, и что не смогу. Тогда чего же он мне мозги пудрит?

Мне было невдомек, что причина этого на самом деле была самая банальная: в Москве всего-навсего не хватало на всех желающих эфиопских девушек-студенток. Их было намного меньше, чем парней. Из наших же в то время, естественно, никто не обращал на него внимания. Кроме меня.

Я, правда, обратила на него внимание тоже совсем не в том смысле, о котором он подумал. Но он, как давно уже взрослый сын мелкого лавочника из полуфеодальной страны, не знал и не понимал, что бывают еще и какие-то другие смыслы… Только он был терпеливее Тадессе.

Встречи на улице из-за прохожих вскоре превратились в сущую пытку, и он предложил встречаться в общежитии. Иностранцы тогда жили отдельно от нас, как я уже упоминала, – не в обычном общежитии даже, а в доме-пятиэтажке, очень похожем на тот, в котором жила моя двоюродная тетя у нас в городе. Даже внутренняя планировка квартир была такая же. Правда, поначалу он не осмеливался меня приводить туда – и не только из-за строгих бабушек-вахтерш, которых как-то надо было обмануть, но и из-за тех немногих наших советских студентов, которые среди них там жили. Саид довел меня до такой паранойи, что я во всех них начала видеть агентов КГБ и бояться их.

Сначала мы встречались у его друзей, которые почему-то все оказались музыкантами и учились в консерватории. Их общежитие было неподалеку от зоопарка: видимо, для того, чтобы их музыкальные упражнения никому из людей не мешали. Друзья были очень милые люди, надо отдать им должное. И наши отношения даже когда они оставляли нас одних, еще долго не выходили-таки за рамки приличия. Меня насторожило, правда, что он уже где-то через месяц сказал, что меня любит. Для меня самой любовь была (и остается!) чем-то таким большим, таким важным, что я подобными словами так легко не бросаюсь. Но я списала это тогда на его неумение по-другому выразить себя на чужом для него языке. Возможно, он хотел сказать просто «Ты мне очень нравишься». Это было бы ближе к истине.

Потом постепенно встречи перешли в его общежитие. Саид делил комнату со тихим вьетнамцем с другого факультета, который целыми вечерами напролет строчил на швейной машинке. Когда они друг другу мешали, они развешивали посреди комнаты занавеску.