Ирина Маленко - Совьетика

Одну из комнат у Харольда занимала только что приехавшая с Кюрасао младшая сестра Сонни Шантелл. Ей было 17 лет, и она еще училась в школе. Это была застенчивая- хотя и сразу чувствовалось, что с характером! – приятная девушка, совершенно внешне на Сонни не похожая. У нее не было фирменных зомерберговских миндалевидных глаз: Шантелл пошла внешностью в мамину родню.

Сеньор Артуро очень был рад ее приезду. Он искренне любил свою семью, тосковал по ней и не мог дождаться, когда они наконец воссоединятся. Даже со своего скромного пособия он умудрялся выкраивать небольшие суммы на подарки жене и дочери. Я поражалась, как ему это удается. Вскоре сеньор Артуро переехал в кватриру, которую снимала до него сестра Луизы, мамы Сонни, Имельда- там было достаточно места для всей его семьи. Когда приедет Луиза и почему она не приехала в Голландию вместе со своей дочерью, оставалось неясным.

Я очень надеялась, что мы с Шантелл подружимся, но как-то не сложилось. Нет, отношения у нас были нормальными, но никогда не стали по-настоящему близкими. У Шантелл в Голландии возникла своя куча проблем, похожих на мои, только еще в более резкой форме. Если я еще «держалась на плаву», то Шантелл в них буквально тонула. Она никак не могла найти своего места здесь. Шантелл перепробовала учиться на кондитера, на парикмахера и на секретаршу. Но ни к чему из этого не лежала у нее душа. У нее не заладилось с учебой из-за языковых трудностей – хотя антильцев с начальной школы всем предметам обучают на голландском языке, это все-таки не то, что учиться в самой Голландии. У нее не появилось на новом месте друзей. Голландцев Шантелл – после знакомства с ними – не выносила на дух, в еще большей степени, чем я, и общалась только со «своими». Учитывая то, как голландцы относятся к антильцам, трудно ее в этом винить. Ей было трудно привыкнутьи к тому, что она не может себе позволить здесь купить все, что ей хочется: дома ее баловали. Но даже не это главное: просто она чувствовала себя здесь совершенно чужой, и все здесь ей было чуждо. Она так тосковала по Антиллам, что за последующие годы практически раз в год уезжала обратно с твердым намерением больше в Голландию не возвращаться. И каждый раз была вынуждена опять возвращаться – потому что не могла найти на Кюрасао работу. А как жить, на что?…

Именно по этой причине – а вовсе не потому, что им так хочется жить в Голландии! – антильцы и покидают свои родные острова…. В этом плане мы с ними были товарищами по несчастью.

Уже тем летом у меня начались приступы депрессии – пока еще короткие, как летняя гроза, и потому я не понимала, что со мной происходит. Вдруг накатывала острая тоска, хотелось плакать, а если не получалось этого сделать, то я искала ссоры – чтобы суметь разреветься. Мне хотелось, чтобы меня пожалели, но жалеть было некому. Сонни и без того приходилось несладко: его родня видела в нем разрешителя всех своих проблем, и со всеми своими трудностями они обращались к нему: от «Сонни, поговори с Шантелл, чтобы она взялась за ум и начала учиться!» до «Сонни, люди, которым мы сдали наш дом на Кюрасао, уже 3 месяца не платят за него. Разберись с ними!» Сонни никогда никому из них не отказывал – он очень серьезно подходил к своим обязанностям мужчины в доме. Когда я сейчас представляю, какой была его психологическая нагрузка, становится не по себе. А он никогда никому ни на что не жаловался и носил в себе все свои эмоции. Он брал на себя всю ответственность, какую только можно было взвалить на свои мужские плечи – а ценой за это было то, что он считал себя вправе и единолично принимать решения. Сначала чувствуешь себя с таким человеком как за каменной стеной, но через некоторое время ощущаешь, как стена эта вот-вот упадет и тебя придавит…

Никто не учил меня тому, что из себя представляет антильская культура, что в нет принято, а что нет. На эту тему не написано никаких учебников. Все пришлось узнавать опытным путем, именуемым голландцами “vallen en opstaan” Было нелегко. Сонни не объяснял, почему что-либо делается так или эдак. Так полагается, и все. Помню, как удивлена была я, когда Сонни встретил на улице в Тилбурге своего одноклассника. Они завязали оживленный разговор на папиаменто, а я стояла рядом как посторонний человек: Сонни ему меня даже не представил, не сказал: «Это моя жена». Может, у антильцев это в порядке вещей? Мне было очень неприятно. Но в целом их отношение к женщине – романтически-галантное – устраивало меня гораздо больше, чем голландское. Голландцы были «ongebakken machos» : с одной стороны, не воспринимали женщин всерьез и относились к ним как к существам второго сорта, особенно в профессиональной сфере, а с другой стороны, панически боялись их и не знали, как с ними надо разговаривать и как им понравиться. Возможно, одно было связано с другим. У меня голландские мужчины вызывали чувство брезгливости.