Франсуаза Саган - Смятая постель

Бэзил Кинэн был высокий жгучий брюнет со светлыми глазами, отличавшийся известной ирландской веселостью и известным ирландским обаянием. Они с Беатрис понравились друг другу и поняли это с первого взгляда. Впрочем, всю неделю они избегали смотреть друг на друга, и эта нарочитость наконец запоздало встревожила неосторожного Никола. Эдуар же, увлекшись своей новой ролью, ничего не замечал. Он чувствовал себя героем Макиавелли и Фейдо одновременно, и для него этот большой флегматичный простофиля Бэзил был не более чем статист. А значит, он доверял ему. И естественно, что Беатрис и Бэзил после замысловатых и непринужденных па, в которых кружил их вальс желания, оказались наконец наедине.

В этот день съемки шли под открытым небом, и так как ни с того ни с сего дождь полил как из ведра, все ринулись искать себе убежища либо в кафе, либо в домах по соседству. Бэзил вместе с Беатрис случайно оказались в риге. Запах свежескошенной травы и сена, так пронзительно напомнивший о лете, смешивался с запахом земли, напоенной дождем, который радостно оповещал о приходе осени. Мокрые волосы Беатрис прилипли к вискам, брови и губы были влажными, у нее был вид дикарки, и Бэзил приблизился к ней, не говоря ни слова, с улыбкой, на которую она ответила. Он стал целовать ее, потом тихо прижался к ней, и Беатрис изумил этот момент, волшебный и неотвратимый, когда везде и всегда безошибочно узнаешь будто отмеченных одним и тем же знаком мужчину и женщину, обреченных на наслаждение – или, выражаясь более точно, принятых в избранное, тайное и всемогущее «франкмасонство». Бэзил овладел ею умело и сильно, и, чтобы не закричать, Беатрис, забывшись, укусила его в плечо.

Позже, утихнув, она с неподдельной нежностью разглядывала неизменные черты этого вечно появляющегося спутника: нового любовника. Но вот ливень прекратился, ее уже звали, она приподнялась и села. Опершись на локоть, Бэзил гладил ее волосы огромной ручищей, вынимая запутавшиеся в них соломинки, а она застегивала ему рубашку и завязывала галстук. Движения их были спокойны, будто их объединяло давнее согласие. Оба улыбались. Охваченный благодарностью, он поцеловал Беатрис руку, а она, перед тем как выйти на улицу, с нарочитой церемонностью поцеловала руку ему.

Никола уже ждал ее, стоя перед камерой, и она улыбнулась ему улыбкой избалованного ребенка, значение которой он тут же понял. К его собственному удивлению, его охватил гнев.

– Ты не должна так поступать с Эдуаром, – прошипел он сквозь зубы.

Беатрис, удивленная не менее, чем он сам, взглянула на него и спросила:

– Поступать как?

Никола, сбитый с толку, заколебался. В конце концов, Эдуар может ничего и не узнать, ни Беатрис, ни Бэзил не отличались болтливостью. И тогда он сменил роль судьи, столь новую для него, на более знакомую – роль советчика.

– Ты же знаешь, – сказал он, – Бэзил – пустой малый.

– Я этого не нахожу, – ответила Беатрис.

И рассмеялась так весело, так счастливо, так заразительно, что в конце концов опять завоевала Никола.

– Ты сплошное непотребство, – сказал он, прыснув от смеха, – грязь… и еще раз ты непотребство.

Беатрис перестала смеяться и повернула к нему голову.

– Так оно и есть, – признала она с усмешкой. – Но ведь за это Эдуар меня и любит, так ведь?

В ее вопросе слышалась какая-то грусть, которая привела Никола в замешательство.

– Странная ты какая-то, – сказал он.

– А что во мне странного? Почему странная? – Беатрис пожала плечами. – Ты же знаешь, я не могу устоять перед мужчиной, у которого голубые глаза…

Она прильнула к нему, и воспоминание о прошлом, близость женщины, которая только что занималась любовью, взволновали Никола.

– И все-таки ты мне поверь, он действительно пустое место, – пробормотал он.

– Почему? – сказала Беатрис. – Как-никак он фотограф. Или ты стал снобом?

Она искренне удивилась, ибо была лишена малейшего снобизма в отношении своих любовников. Всю свою жизнь Беатрис спокойно появлялась с ними – будь они продюсерами, парикмахерами, рабочими сцены или светскими львами – на всех презентациях, премьерах и в ресторанах. Она запросто появлялась везде с самым сомнительным жиголо, и делала это охотно и не без гордости. Пять лет назад она предоставила такой же шанс и Эдуару, в то время скромному страховому агенту.

– Да, я только телом сноб, – сказала она однажды Тони, которая упрекнула ее за одного наборщика, который смутил ее больше остальных, – но мой снобизм куда более неумолим, чем твой, поверь мне! И более понятен.