Франсуаза Саган - Рыбья кровь

– Деточка моя, – спросил он весело, – что это ты тут делаешь?

И, сам того не замечая, прежде чем подойти к кровати, запер дверь на ключ. Нет, ему решительно везет. Одна женщина, самая желанная во всем свободном мире, будет принадлежать ему завтра; другая, самая желанная во всем нацистском мире, будет принадлежать ему через миг. Ему – внуку прусского юнкера! И этих двух женщин разделяли какие-нибудь пятьдесят метров, что, к великому стыду Константина, лишь еще больше возбуждало его. Он быстро пересек комнату, сел в ногах кровати и нежно взглянул на Мод; потом обнял ее. Каждый раз его удивляло, как он может спать с этой маленькой блондиночкой, о которой почти не думал, которую почти не желал. И каждый раз его удивлял собственный пыл; он не догадывался о том, что еда и многие часы, проведенные им в беготне на свежем воздухе, придают ему силы, Константин с давних пор привык объяснять свои редкие печали физическими причинами, а счастливые события – только психологическими.

– Ах ты моя птичка! – сказал он, ласково целуя Мод в щеку. – Я тебя обожаю! Так что же ты здесь делаешь?

И он начал целовать эти белокурые волосы, этот тоненький носик, эту маленькую грудь с острым чувством жалости и нежности, со смутным, поднимающимся желанием.

– Я пробовала… но я не в силах жить без тебя! – простонала Мод ему в плечо. – Нет, больше не в силах! Ах, и смогу ли когда-нибудь? Как ты думаешь, Константин?

– Ой, не надо! – пробормотал тот. – Не надо, не говори со мной больше в вопросительной форме. Хватит с нас, деточка, – «Скрипки судьбы» уже отсняты, теперь ты – Клелия Конти.

– Ты прав, – ответила Мод серьезно. – Кстати, твой Фабрицио – настоящий олух! – добавила она перед тем, как вернуться к прежней теме. – Нет, серьезно, Константин, я пробовала соблюдать наш уговор, но как я могу?! То есть я не могу.

Ясно было, что, возьми Мод на себя руководство их любовными отношениями, эти последние очень быстро набрали бы скорость торнадо. Но приезд Ванды и страстная, пламенная, безответная любовь к ней, о которой Константин неустанно твердил Мод, послужили спасительным тормозом для романа с последней. В день появления Ванды Мод проявила столько истинной деликатности, достоинства и душевного благородства, что Константин был в равной мере и ошарашен и восхищен ею.

– Нет, – заявила она тогда с пылом, тем более неожиданным, что он ни о чем не просил ее, – нет, Константин! Когда ты будешь свободен – если тебе удастся освободиться, – я вечно буду рядом с тобой как любовница, если Бог того захочет, или как подруга – вечно!

Она все-таки провела с ним тогда ночь – ночь, которая должна была принести ему горестную бессонницу, а в конечном счете получилась весьма приятной. Константин, довольный приездом Ванды, разошелся и дал волю веселой похотливости, которой раньше Мод не замечала за ним – по крайней мере, не в такой степени. Так что если Мод и плакала в ту ночь, то только от смеха да еще – как она утверждала – от наслаждения. Больше между ними ничего не было, если не считать мимолетных объятий в амбаре несколькими днями позже и взглядов – у Константина весьма целомудренных, а у Мод – умоляющих… разумеется, когда она сама того хотела…

Вопреки видимости и несмотря на то, что ставни темных окон дома были закрыты или распахнуты, никто из его обитателей еще не спал.

В комнате, некогда принадлежавшей первому мужу Бубу Браганс, ныне покойному владельцу этого жилища, нервно ходил взад-вперед капитан фон Киршен, полностью одетый.

Авансы, сделанные Бубу Браганс капитану в коридоре, когда она провожала гостя в его спальню, были более чем недвусмысленны. Киршен не отважился раздеться и теперь, пытаясь избежать предстоящей и, как он понимал, решительной атаки, лихорадочно изыскивал – и не находил – подходящих аргументов для защиты. Однако паниковал он зря. Лежа в спокойном одиночестве в своей постели, Бубу Браганс благоговейно поедала шоколадные конфеты, каким-то чудом обнаруженные днем в ночном столике мужа – человека, у которого хватило хорошего вкуса на то, чтобы любить шоколад и спрятать коробочку конфет в ящик еще до войны. Капитан фон Киршен был целиком и полностью забыт.

Чуть дальше по коридору в своих спальнях также бодрствовали двое актеров, исполнявших мужские роли, – Фабрицио и Моски. Первый, юный Люсьен Марра, ощупывал перед зеркалом прыщ, который грозил перерасти в фурункул; прыщ уже побагровел и горел огнем; Люсьен впился глазами в свое отражение, хотя для молодого человека его репутации и профессии не отличался особым нарциссизмом. Что же до графа Моски, иначе говоря, Людвига Ленца, то он в сотый раз перечитывал немецкую газету, привезенную из Драгиньяна: из нее следовало, что Гамбург бомбят днем и ночью, а у Людвига Ленца был там дом, жена и двое сыновей, слишком молодых для армии, но, увы, вполне взрослых для того, чтобы погибнуть под бомбами. Людвиг Ленц тоже без устали шагал по комнате; сейчас в нем не осталось ровно ничего от благородного графа Моски, да и от красавца Людвига Ленца: это был просто пятидесятилетний мужчина со слезами на глазах, которого вряд ли признали бы его былые поклонницы.