Владислав Дорофеев - Вещи (сборник)

Это было так неожиданно.

Она перешла в пятый класс, а жила в далекой деревне среди сопок. В деревне жили чабаны с семьями.

Ей два года: она сидит в седле одна без поддержки и скачет вслед отцу, она скачет, привязанная к седелке жеребенка, а жеребенок бежит неотступно за матерью – отцовской кобылой. И, если задрать голову, видно, как отара овец перевалила через вершину и весь склон серый, будто поросший мохом; постепенно закипает солнце, тоже переваливает через вершину над ними, лезет едва-едва на гору неба – такое нагое: «Папа, солнце – это я?… Можно мне к нему?…»

Неожиданно в середине школы она поняла, что есть бог. Она долго понимала бога, она установила, как бы норму или правило: читать богу на ночь две-три сказки, а после засыпала на спине с раскрытыми глазами.

Но отца затоптали овцы, когда неожиданно на противоположном склоне сопки начался странный провал земли, а овцы уже перевалили вершину; отец пытался их остановить, упал с лошади, а тут собаки подоспели – и овцы страшно завернули и сшибли лошадь, и уплыла серая струя потоком за вершину на прежний след. А мать загрызла собственная собака, одна из тех, которые завернули отару. Женщина была еще жива, когда рассказывала, что собака неслышно кинулась ей на спину; утром, еще было темно, она шла подоить корову, собака беззвучно сжимала челюсти, а мать лежала на снегу, скребла левой рукой, а правой шарила в цинковом ведре, затем вскрикнула и закрыла глаза. Осклизлый сумрак продолжал рассеиваться. И уже больше не открывая глаз, уснула мать мертвым сном. И женщина перестала читать сказки богу и забыла на время, что бог в верху.

Женщина чувствует лес и потому любит лес, как нечто самое лучшее и по настоящему постоянное, например, она явственно понимает жизнь дерева, движение под корой и под землей, а стоя на земле леса, она представляет себя, как на прозрачном ящике, внутренности коего наполняют могучие и прочные жилы-корни, ей тогда пусть и страшно, а приятно и гордо, что вот она живет двойной жизнью, потому что видит то, о чем никто другой не подозревает. Когда ей становится неловко или обидно, она приходит в лес. Лес ее, будто старая уютная Детская на дальнем втором этаже: шум мира стихает уже на лестнице, и, когда затворяется дверь, любой шум исчезает и не существует, и остается детская и короткая кровать у стены. Под кроватью стоит корыто, в котором она держала черепаху, над дверью висит, вырезанная из красной бумаги цифра «6», окно закрыто зеленой шторой и нет ни одной игрушки – она с ними простилась, чтобы не печалить их переменами: да, она нашла себе другую игрушку, которая плещется в тухлой воде существования: в воде исчезают представления о весе, верх делается низом, и блондин и рыжий, как две гирьки, висят через шею, но тянут вверх, в руках она сжимает алые розы, а лес детства густ, а как известно, в густом лесу розы не цветут, а если растут, никто их не видит толком.

«Я хочу жить… Поздно, кажется! Я уже захотела обратное!..»

Женщина вспомнила бога и снова хочет жить, как миллионы. Она смотрит в потолок, лежит, подобрав колени к животу и читает сказку, которую запомнила, тогда деревенской зимой среди сопок.

«Да, я слушаю. Здравствуй, Блондин. Я проснулась только-только. Лежу, никак не могу встать. Правда, глупо?! Я думаю о государстве и о всех жителях Земли, которые вдруг могут подумать… Да, да, конечно, лучше не по телефону, я помню, ты боишься телефон… Я днем выйду навестить Жанну, вспомни, „сверкающая женщина“, тебе понравились морщины на ее лбу. Она больна и почти не способна говорить, еле шепчет: ее избили какие-то глупцы, а уходя, они сказали, что били они ее за гордую походку. Она приползла домой, позвонила, шепчет и говорит, что этим особенно унизили и, что она себя неимоверно пустынно и никчемно чувствует, что лучше бы изнасиловали, а они бросили будто освежеванную тушу… А, что? Тайна! – хорошо, до вечера.»

Ранней весной женщина и Жанна танцевали вальс на кладбище перед церковью – время после вечерней службы! Жанна любит ходить в церковь и слушать надрывные звуки старушек и сип стариков. Женщина же садилась на скамейку в углу и смотрела, а Жанна крестилась и подпевала; после вальса на кладбище Жанна пожаловалась, что церковь для нее, некий автомат, где все механически и автоматически.

И сейчас женщина прошлась в туре вальса по влажному полу, печатая сальные следы на разноцветном полу, где под слоем бесцветного лака замерли округлые лепестки в соцветиях: если женщина ложилась, растопырившись руками и ногами, она как утыкалась в воображаемый круг по вершинам лепестков: цветы ожили – черные, седые, оранжевые, зеленые и голубые.