Владислав Дорофеев - Вещи (сборник)

Очень скоро захотелось есть. Я ехал в похожем на куночку грузовичке, маленьком и аккуратном, водитель был старый и пархатый, он постоянно сплевывал на сторону и был бы похож на Байрона в старости, мне даже показалось, что одна нога у него короче другой. Он выслушал легенду о том, что я еду в Киев на спор за два дня за ящик коньяку, сказал, что два дня, да за ящик коньяку он туда и обратно слетает; наконец, он повернул, я вышел.

Я запоминал нескольких: один был похож на Левитана, другой на Чехова, третий на Екатерину II, четвертый на Гиляровского, пятый был похож на меня, шестой. Вот и шестой катит. Время к вечеру, пик солнца миновал, я стою на обочине дороги, вперед и назад бетонка, а по бокам сосны. Заберись на бугор, глубже в лес, уже свои лесные звуки, а дорога все глуше и глуше, вот лишь лес и ничего постороннего. Но нет, автостоп не прогулка – это работа, отвлекаться нельзя; напрасно я расписывал автостоп как свободу от всяких условий, автостоп – строжайшее условие, автостоп существует пока существует дорога, когда ты не едешь, ты перестаешь быть автостопистом, ты рядовой человек, движение – закон автостопа, кто пренебрегает этим законом, тот не может считать себя автостопистом, того дорога отторгает, он никогда не научится владеть дорожной ситуацией, останавливать любую машину, овладевать или рассеивать внимание любого водителя, быть сытым без копейки в кармане, он никогда не станет мастером дороги, а останется ее подмастерьем.

Третий и шестой остановился, ко мне приходит прежняя уверенность автостописта.

Это – женщина, вероятно, заскучала одна, разговорилась, затем разболталась, я думал уже только о том как бы не залететь в кювет. Я узнал, что однажды «шестой» увидела как какой-то военный переснимал во время киносеанса в кинотеатре с экрана голых баб, после увиденного она возненавидела мужчин, разошлась с мужем, выучилась водить большегрузые машины, полюбила дорогу, одиночество, случайные встречи. Но автостопистов у нее еще не было. У нее блестящие глаза и упругая кожа, хотя она кажется старовата для меня и запылена слишком. Динь, динь, динь сказал я ей, когда она повернула.

На пачке папирос надпись о том, что «Минздрав СССР предупреждает» об опасности табака, курения: какая манерность в государственных масштабах. Впереди еще больше половины пути, а я стою, мудрствую. Я не отрекаюсь от дороги, я вхожу в нее с гигантской стремительной силой, заглядываю в пропасть могучей глотки дорожной. Дорожный хаос не знает себе равных, разве что о человеческом организме, при его внешней стремительности и упорядоченности: постоянные аварии, срывы, столкновения, кровь, хрупкость плоти и могучесть инерции, награда за скорость, реакцию и ясность, трезвость. Обязательное страдание и конечный результат, задачи и работа, ожесточение и удовлетворение.

Седьмой был не словоохотлив, но дал мне булочку и глоток чая.

Ворона поклевала еще немножко, присела и взлетела, отпрыгнув предварительно в сторону. Противное все же зрелище.

Моя память, мой опыт – это досье автостопа.

Раз я был свидетелем аварии. Шедший впереди нас автобус пошел на обгон, вдруг вильнул влево и легковушка, поддетая им, улетела резко и озорно в кювет, там покопошилась и замерла. Все встало. Из легковушки полезли люди, по дороге бежали люди; один из вылезжих привлек мое внимание, да, это он – автостопист, правда странноватый будто скорченный, действительно, он горбатенький спереди, а что у него через плечо? Ба, да он художник – это мольберт! Потом я долго буду помнить ладонь художника-автостописта: будто слегка влажная и вместе сухая, мягкая и плоская с мелкими подрагивающими косточками внутри, впечатление, словно, подержал кусок кожи, только еще неродившийся с хрящиками и молодыми косточками; кожа белая, матовая, участками глянцевая, на тыльной стороне ладони мутные вены, ладони упругие, а все же безвольные; странное впечатление производила эта ладонь – она была тихая и гибкая, но самое большое впечатление производили пальцы: уложенные рядышком так плотненько, все одной толщины и примерной равной длины, казалось, что у этих пальцев не три фаланги, а может быть четыре, или пять, но больше трех. Парень называл себя основателем русской психологической живописи, он говорил, что почин здесь принадлежит Филонову и Ларионову, которые впервые заявили о возможностях психологической живописи, они, мол, первые пытались решать психологические цели психологическими средствами, хотя искорки психологизма проблескивали в картинах Лукаса Кранаха, Босха, Тинторетто, у Андрея Рублева. Развитию «авантюризма» в искусстве способствовали Скрябин, психологические приемы вводили в живопись Шагал и Сутин, грубее и добропорядочнее работали Пикассо и Лидер, но вышел на прямую из-за горизонта уже мой новый знакомый. Как славно мы с ним поездили по Украине и Сибири, побывали на Алтае и в Грузии, на Кавказе. Хорошие были денечки. Еще запомнилось, что Дали он считал мошенником. Я потом был у художника в мастерской, смотрел картины, о них может быть в следующий раз.