Алексей Фомин - Затон

Пантелеймон поднялся со стула и, уже собравшись уходить, робко спросил:

А как же… Рубинчик? Пароход?

Сосо небрежно махнул рукой.

Иди работай. Решу.

В большой полутемной комнате с высоким потолком и двумя французскими окнами, в которые сейчас глядела звездная ночь, за письменным двухтумбовым столом, освещенным настольной лампой-кремлевкой, склонив над бумагами лобастую лысую голову, сидел человек в расстегнутом генеральском мундире. Поздними вечерами, правильнее даже сказать ночами, он любил работать вот так – отпустить домой секретаря, погасить верхний свет, включить «кремлевку» и в тишине и спокойствии просматривать накопившиеся за день документы. Создавалась иллюзия, что во всем заводоуправлении, на всем заводе, во всем городе он – один. И никто его не дернет, никто не накляузничает, что в ОРСе выявилось очередное воровство, что ОКС загубил несколько тонн цемента, бросив его под открытым небом, что из-за ошибки бухгалтерии придется на день задержать зарплату, что в кузнечном полетел уникальный американский молот, а начальник двадцатого цеха, запершись в своем кабинете, втихаря глушит водку в рабочее время. На самом деле, и в заводоуправлении работали люди, и завод стучал, гремел, не останавливаясь ни на минуту. В цехах гудели станки, огненной россыпью сыпались вниз со стапелей яркие звезды сварки… Судоверфь постепенно переходила на гражданские рельсы. Танки по-прежнему были нужны стране, но не меньше ей были нужны и нефтеналивные суда. Но ему нравилось думать, что он – один. В такие минуты он отдыхал больше, чем если бы ему удалось в это время поспать. К письменному столу, наподобие буквы «Т», был приставлен длиннющий стол для совещаний, обставленный с обеих сторон стульями. Стулья же стояли и вдоль стены с французскими окнами. На противоположной стене был прикреплен стенд из реек – вешать чертежи. Сейчас он был пуст. Настольная лампа стояла на столе, справа. Справа же к письменному столу был приставлен столик с телефонами.

Ватную тишину полумрака разодрал низкий, гудящий сигнал одного из телефонов. Гудел аппарат с гербом вместо диска. Человек поднял трубку.

Рубинчик у телефона.

Ждите…

В трубке что-то щелкнуло, и через мгновение раздался знакомый спокойный голос, говоривший с грузинским акцентом.

Здравствуйте, товарищ Рубинчик.

От этого голоса кое у кого из коллег директора Сталинградской судоверфи, генерал-майора Рубинчика, сердце уходило в пятки, а кое-кто (ходили слухи) даже падал в обморок. Но генерал-майор совершенно не боялся этого человека. Он знал свое дело, много и добросовестно работал и… Он любил его. Он любил его больше, чем себя, больше, чем свою красавицу-жену, больше, чем своих детей. Если бы его спросили, когда это началось, он бы затруднился ответить. Может быть, в один из самых тяжелых дней Сталинградской битвы? Когда, позвонив среди ночи, этот человек спросил у него:

Товарищ Рубинчик, вы обещали дать сегодня одиннадцать танков, а военные сообщают, что дали тринадцать. Это так?

Два танка не новых, из фронтовых, из ремрезерва, как у нас называют, – сбивчиво принялся объяснять директор. – Это те, что выведены из зоны боевых действий. Мы планировали ими на следующей неделе заняться, когда задел подберем, но люди решили сверхурочно… Так два лишних и образовалось… – Рубинчик смолк, не зная, что еще добавить.

Трубка какое-то время молчала.

Алло… – директор подумал, что связь прервалась.

Людям передайте наше спасибо, – раздался знакомый голос. И чуть тише и проникновеннее: – Молодец, Рубинчик. Спасибо тебе, Рубинчик.

Генерал-майор ответил на приветствие и бестрепетно ожидал вопросов. Любых. Но прозвучавший вопрос его удивил.

Вы подняли пароход «Святая Анна»? Зачем?

Генерал действительно поднял этот пароход со дна Волги и отбуксировал его к себе, в заводской затон. Они долго и тщательно готовились к подъему и буксировке, и все прошло без сучка, без задоринки.

Вообще-то, эту операцию он проделывал уже во второй раз. Первый раз он его поднял в мае сорок первого. «Св. Анна», построенная в тринадцатом году на родной для генерала сормовской судоверфи (он там начинал трудовую деятельность), была пароходом уникальным. Класса «река-море», даже через тридцать пять лет после постройки «Св. Анна» оставалась самым крупным пассажирским судном в Волжском бассейне. Опять же, как ему совершенно случайно удалось узнать от Герасима Чухлинцева, одного из своих кадровых рабочих, участника обороны Царицына, служившего тогда в охране товарища Сталина, пароход был связан с именем вождя и историей гражданской войны. Рубинчик рассчитывал восстановить пароход и устроить там грандиозный музей. Нечто вроде «Авроры» в Ленинграде. Правда, с названием какая-то путаница получалась. Бронзовые буквы названия «Св. Анна» были сбиты. Краска, естественно, за годы проведенные под водой, не сохранилась, но Чухлинцев утверждал, что в восемнадцатом году пароход был переименован в «Товарищ П». Почему «Товарищ П», зачем «П»? Что это за «П» такое дурацкое? Может быть, это недописанное слово «победа»? Во всяком случае, Рубинчик опустил это малопонятное и невразумительное «П» и велел вывести на носу парохода понятное и близкое всем название «Товарищ». Но началась война и восстановительные работы на «Товарище» были приостановлены. Он так и остался торчать огромной грудой ржавого металла посреди заводского затона. Директор и представить себе не мог, что к работам на «Товарище» придется вернуться раньше окончания войны. Но в сентябре сорок второго ему позвонил Чуйков, к тому времени уже выгребший все, что только могло держаться на воде: