Юрий Козлов - Реформатор

А иногда — не в никуда.

Никита Иванович вспомнил, как обливался слезами весь мир над погибающей от «бронзовой» лихорадки бездомной девочкой, кажется, полинезийкой, которую взяли в семью богатые чехи, поменявшие (чтобы девочке было легче к ним привыкнуть) свои имена на полинезийские. Телевидение вело непрерывный репортаж о героических попытках спасти девочку, хотя все понимали, что спасти ее невозможно. Люди рыдали у больших уличных экранов, а потом расходились по домам, проламывая по пути специальными железными палками головы другим больным «бронзовой» лихорадкой.

Ученые доказали, что неидентифицированные бактерии, вызывающие данное заболевание, погибают одновременно с их носителем, то есть стоит только проломить больному голову железной палкой (сделать это было по силам и ребенку, потому что кости черепа предельно истончались), как источник заразы становился практически безопасным для окружающих.

Никита Иванович подумал, что чем больше в Европе государств, тем… меньше людей. Данное обстоятельство являлось очередным посрамлением футурологов, грозивших планете перенаселением и голодом. Перенаселения не было. Скорее, наблюдалось недонаселение. Голода как такового тоже не было, как не было его, к примеру, в эпоху Средневековья, когда все кому не лень вели натуральное хозяйство. Получалось, что не так-то просто свести в могилу человека, если он выгородил себе немного землицы, завел коровенку, да еще и выстроил дом с прохладным (для хранения свежих и консервированных овощей) подвалом. Главное же, не гнушался физического труда.

Никита Иванович с грустью подумал, что пока он писал роман «“Титаник” всплывает», в жизни сбылось практически все, что он предрекал. Вот только пророчества получались какие-то смазанные, самокритично признавал Никита Иванович, перечитывая текст романа, невнятные какие-то получались пророчества, когда одна лишняя деталь разрушала (искажала) всю конструкцию. Ему казалось, что некто свыше транслировал убийственное в своей кристальной четкости знание о будущем кому-то другому, сознание же Никиты Ивановича улавливало не предназначенные ему волны в виде смутных, размытых образов, как кустарная, из жестяных банок, пиратская антенна, телевизионный спутниковый сигнал.

Зачем?

И почему тот, кому была адресована передача, никак себя не обнаруживал, никого ни о чем не предупреждал, не жег пророческим глаголом сердца людей? Никита Иванович подумал, что ему досталась наихудшая из всех возможных участей. Он что-то знал, чувствовал, но не мог сформулировать, выразить свои знания и чувства. Причем, речь не шла о том, чтобы приобрести славу и почет, а просто обратить на себя хоть чье-то внимание. Никите Ивановичу не светило сделаться пророком ни в своем, ни в чужом Отечестве. Он скитался по миру, как нелепая, бесконечно ухудшенная копия… неведомого (идеального) пророка, неся, как (не Буриданов, а трудовой) осел на спине двойной, точнее двойственный груз: относительно легкий, можно сказать, естественный, презрения к себе, как к творчески несостоятельной личности, и — неподъемный — к своему дару, про который Никита Иванович точно знал, что он есть, но, знал про это лишь он один.

Обнаружить дар, а тем более снискать признание общества, было совершенно невозможно. Все равно как если бы ценители собрались в опере послушать блистательного тенора, а на сцену вышел бы… все тот же осел и дико заорал, застучал копытами, пусть даже в его оре да копытном стуке и угадывалась бы некая истина, точнее эхо, тень истины.

Вероятно, Бог таким образом наказывал Никиту Ивановича за неуместную гордыню, за то, что сочиняя роман «“Титаник” всплывает», он (тайно) рассчитывал на признание и славу у той, безусловно небольшой, части человечества, которая еще была способна кого-то признавать и славить. Хотя, рассчитывать в его случае на признание и славу было опять-таки какой-то карикатурой на существующий порядок вещей.

Никиту Ивановича вдруг позабавило противоречие: сколь немощно, непотребно было его полуразвалившееся тело и сколь при таком неперспективном теле был требователен, юн, жаждущ его дух. Как если бы (окружающая жизнь служила тому неоспоримым подтверждением) тело было конечно и смертно, дух же (это следовало принимать на веру) — бесконечен и вечен.

Вот только, подозревал Никита Иванович, в тех пределах, где окажется после неизбежного расставания с телом дух, земная слава вряд ли будет представлять хоть какую-то ценность. Томление духа, подумал Никита Иванович, это стремление добиться в земной жизни того, что не дано, при ясном понимании, что в вечной жизни это «то» — ничто.