Юрий Козлов - Реформатор

Решив, что Никита ему мешает, а может, не желая травмировать брата сценой изнасилования (другой возможности продлить существование СССР, похоже, не оставалось), Савва взялся проводить его до Дома творчества.

Двинулись темными пляжами вдоль вкрадчиво лижущего песок моря. Лунный, отражающийся от воды свет, превращал все вокруг в серебро. Черное, расплавленное, ночное, оно вливалось в глотку приговоренного СССР.

Тут-то из решетчатого монолита поставленных на попа шезлонгов и лежаков и прошелестело: «Я знаю, чего ты хочешь, сынок, иди сюда, не пожалеешь!»

«Лучше ты выбирайся», — упавшим голосом произнес Савва, настолько, мягко выражаясь, не юн и не свеж был голосок, настолько очевидно было, что ничего мало-мальски пристойного из решетчатого монолита поставленных на попа шезлонгов и лежаков появиться не сможет.

Действительность, однако, превзошла самые страшные ожидания.

Худая и плоская (как лежак) старуха со свисающими на манер живых змей седыми космами была, по всей видимости, ровесницей СССР, но может и старше. К тому же вся она была в сырых язвах, которые блестели сквозь ветхое рубище, как рубины (Кремлевские звезды?) в смешении лунного серебра и буксирно-прожекторного золота.

Никита вцепился брату в рукав.

СССР не заслуживал такой жертвы.

Ничто на свете не заслуживало такой жертвы.

Но по бледному лицу, сжатым в ниточку губам Саввы понял, что тот принял решение.

И было то решение в пользу СССР.

«Деньги вперед, — мрачно потребовала старуха, приводя в горизонтальное положения лежак, — знаю я вас, молодых, быстроногих».

«Сколько?» — достал из кармана бумажник Савва.

«Сто, — усмехнулась старуха. — Сегодня ты все равно больше никого не найдешь, сынок».

«Почему?» — поинтересовался Савва, отсчитывая сиреневые с бледным, как голодный вампир Лениным, двадцатипятирублевки.

«Потому что нет способа вернее снискать нерасположение судьбы, нежели истово, а может, неистово служить обреченному делу, — объяснила старуха. — Как впрочем, — вдруг растворилась в лежаках и шезлонгах, но тут же вновь материализовалась с растрепанной книжкой в руках, — нет и способа вернее снискать ее стопроцентное расположение. Вот только»… — замолчала, задрав жуткую голову к небу.

Никите показалось, что она сейчас завоет, как волчица. Но она молчала, поэтому Никита тоже посмотрел в небо. Черное и прозрачное, оно как будто летело вниз — в серебряный тигель, роняя как слезы звезды. Никита вспомнил, что вторая половина августа — самый звездопад. И еще подумал, что звезд падает больше, чем желаний, которые он (даже чисто теоретически) может загадать. Тем не менее, все же загадал единственное, поймав взглядом рой разнотраекторно, но однонаправленно — вниз — падающих звезд.

«Вот только, — повторила, опустив голову, старуха, — это будет расположение за вычетом счастья, сынок. Потому что невозможно быть счастливым в жизни, которую хочешь переделать, то есть в жизни, в которую не веришь».

«Что же тогда остается?» — глухо спросил Савва.

«Пустота, — ответила она, — внутри которой есть все за вычетом… жизни».

«Ты полагаешь, что воля — это пустота?» — удивился Савва.

«Воля — парус, — сказала старуха, — но ты ведь не станешь отрицать, что главное — ветер, который наполняет парус».

«А еще главнее то, что насылает ветер», — уточнил Савва.

«Вот только этот ветер, — глаза старухи вдруг блеснули в темноте, как падающие звезды, — всегда уносит, выдувает счастье. Ты бы отступил, сынок, — вдруг с материнской какой-то тоской произнесла она, — у тебя еще может получиться нормальная жизнь. Не стоял бы ты на этом ветру».

«А может, — неестественно рассмеялся Савва, — жизни нет? А только один ветер?»

«Жизнь есть, — возразила старуха, — но ее надо долго и трудно искать. Она как… невидимый родник под камнем».

«И ты нашла?» — спросил Савва.

«Нашла, — подтвердила старуха, — хоть это и не та жизнь, какую я искала. Но зато я… никому не мешаю».

«Видимо тебе попался не самый чистый родник. Эти язвы»… — расстегнул на брюках ремень Савва.

«Может и сифилис, сынок, — не стала отпираться старуха. — Последний раз я была у врача лет пятнадцать назад. Здесь недалеко — на улице Шевченко — ночной профилактический пункт. Они сделают все, что надо. Если там будет очередь, вот почитаешь», — протянула Савве книжку. После чего опустилась на лежак, раздвинув напоминающие сухие сучья ноги и скрестив на (отсутствующей) груди напоминающие опять же сухие, но потоньше, сучья руки.