Юрий Козлов - Реформатор

«Бежит? — удивился Савва. — Да нет, это человек пытается убежать, но не может, потому что оно накрывает его поверх тени, поверх всех его важных мыслей о благе человечества и величии Господа, одним словом, поверх всех сущностей».

«И шансов вырваться нет?» — с тоской спросил Никита, который сразу понял, что это про него.

«Ни малейших, — ответил Савва, — если ты пытаешься озвучить нечто противоречащее общепринятому, точнее утвержденному в качестве такового».

«Но почему?» — воскликнул Никита, живо вообразивший себе проклятую полосу (обратную сторону Луны). Она тонула в тумане. Внутри тумана бродили неприкаянные люди с фонариками. Хаотично пляшущие лучики не рассеивали туман, а, напротив, делали его еще более непроницаемым. Свет каждого, таким образом, был замкнут в себе. Вместо того чтобы светить, он боролся… с чем? Никите даже показалось, что он, подобно Данте, видит один из сегментов ада, но ада, так сказать, прижизненного, куда помещаются люди, говорящие дело, но не то, какое хотели слышать другие люди, решавшие за всех, какое дело говорить можно, а какое нет.

Наверное, это те самые древние жрецы, подумал Никита, и это их основной — вечно новый, точнее обновляющийся — закон.

Заключенные в полосу опережающего забвения, отчуждения люди возмещали непризнание своих (когда подлинных, когда мнимых, но в любом случае невидимых миру трудов) разного рода экстравагантными выходками, нелепой общественной деятельностью, алкоголем и т. д.

«Потому что полоса опережающего забвения — отстойник для не вписывающихся в общую схему умов, заповедник для хакеров, пытающихся взломать систему. Ведь системы создаются не для того, чтобы кто попало их взламывал», — ответил Савва.

«А ты? — тихо поинтересовался Никита. — Ты разве не хочешь взломать систему?»

«Я — другое дело, — ответил Савва, — я вирус внутри системы, под воздействием которого она мутирует, превращается во что-то иное. Против меня система бессильна, потому что я — ее родная, природная раковая клетка, а может ген видового развития. И потом, я бы не стал утверждать, что хочу во что бы то ни стало сломать ее, — добавил задумчиво. — Пусть даже на периферии этой системы пропадает большая часть человечества. По крайней мере, она обеспечивает хоть какую-то минимальную стабильность. Хотя бы… стабильность доллара».

«И в чем же заключается эта стабильность?» — поинтересовался Никита. Услышав про доллар, он решил, что брат над ним издевается.

«А в том, — рассмеялся Савва, — что чем больше у тебя в кармане долларов, тем стабильнее ты себя ощущаешь».

…Тогда разъяренный Никита сочинил другую статью под названием «Neverending sweet-life». В ней он предположил, что консервация в общественной жизни (на манер компьютерного «зависания») перманентной «улыбки Джоконды», когда народ понятия не имеет, чего хочет власть, какими принципами руководствуется, ничего не знает о ее тактических и стратегических задачах, даже приблизительно не представляет, что ей нравится, а что нет, за что она карает, а за что награждает, то есть пребывает в состоянии отупляющего ожидания (бездействия) — это и есть вторая (первая — «Вор исторического времени») часть программы президента, потому что она обеспечивает ему и его ближайшему окружению neverending sweet-life, а ничего другого этим приватизировавшим достояние страны проходимцам и не нужно.

Однако выяснилось, что нужно.

Через несколько дней Никиту пригласил главный редактор «Провидца».

Он заявил, что его предсказания не сбылось, причем до такой степени не сбылись, что газете перекрыли кислород — прислали налоговиков, обрубили перспективные проекты в регионах, присушили рекламу, зажали подписные деньги, набили морду ответственному секретарю, который вообще ни при чем, а потому он отлучает Никиту от «Провидца» и плевать ему, сколько там еще статей у Никиты в запасе.

Таким образом, власть продемонстрировала, что момент истины существует, а под улыбкой Джоконды скрываются пусть и сточенные, но зубки. Вместо опережающего забвения (или вместе с ним) Никита получил опережающее (его вдруг без объяснений лишили стипендии) наказание.

Впрочем, это была предсказуемая реакция. Даже червь крутит хвостом, когда в него всаживают крючок. Драный кобель рычит, когда у него отнимают кость.

Власть, успокоил себя Никита, всего лишь продемонстрировала остаточный инстинкт. У него нет шансов превратиться в осмысленную общую (для власти и народа) мировоззренческую повседневную практику, потому что власть (как гусеница лист) сжирает народ, лишая его достояния, вместо того, чтобы принести себя ему в жертву и тем самым бесконечно его и себя усилить.