Мария Галина - Малая Глуша

– Кто?

– Романюк. Стефан Михайлович. Он в двадцать второй.

– Наверх не пущу, – сказала вахтерша равнодушно.

– Но мне очень надо.

– А вы кто? – спросила вахтерша.

– Мне по работе, – сказала Петрищенко то, что все говорят в таких случаях, – у меня к нему дело. Я вот… Пароходство.

– Документы, – равнодушно бросила вахтерша.

Петрищенко начала рыться в сумочке в поисках удостоверения. То ли она взяла его с собой, то ли нет… Ведь, если вдуматься, оно ей наверняка больше не понадобится.

– Лена Сергеевна!

Вася спускался по лестнице, вид у него был какой-то помятый.

– Вася, – обрадовалась она, – Стефан Михайлович на месте?

– На месте… теперь никого нет на месте, – неопределенно ответил Вася, – вообще никого нет.

Он подошел к вахте и, отодвинув Петрищенко, взял телефонную трубку и, прижимая ее плечом к уху, стал набирать номер.

– Вася, погоди. Ты что, выпил? Где Стефан Михайлович? Что вообще происходит?

Вася отмахнулся от нее, как от мухи.

– Как хоть вчера прошло?

– Нормально прошло, – сказал Вася, – все путем. Любимый город может спать спокойно. Але? А можно Белкину? С работы. Это секретарь комсомольской организации. Она на работу не вышла. Что? В больнице? А в какой? На Слободке? А она… в сознании? Напугал кто-то? Не хочет говорить? Скажите в какой, мы подъедем. Обязательно. Мы всегда… навещаем своих больных.

Он положил трубку и поглядел на Петрищенко исподлобья.

– Вот так, – сказал он наконец. – В больнице Белкина. Говорят, шок. Говорят, обойдется. Ну, в общем, повезло ей. Хотя, в общем, не повезло…

– При чем тут Белкина, Вася? Я ничего не понимаю.

– А вам и не надо понимать, Лена Сергеевна. Все кончилось. Не думайте об этом.

– А… где Стефан Михайлович?

– Наверху.

– Он здесь?

– Нет.

– Вася, что ты мелешь?

– Да неважно все это, – сказал Вася неохотно, – где он, это, ну, неважно. А вы, я вижу, с чемоданом.

– Ну, я подумала, – она бессознательно оправила прическу, – решила поехать. Поглядим, что да как. Может…

– И билет купили?

– Еще нет, – сказала она, – думали, вместе купим. Чтобы вместе ехать, ну.

– Хорошо, – сказал Вася, – сдавать не придется.

– Вася, я же вижу, что-то случилось, – она почувствовала, как ноги противно слабеют, – я хочу его видеть. Он вообще… жив?

– Беспокоитесь, – сказал Вася вяло, – а зачем? Лучше бы к Белкиной в больницу сходили. Принесли бы ей апельсинов, что ли. Этих, марокканских. Бабкину вон кто-то носил апельсины, а Белкина чем хуже?

– Вася, я хочу его видеть. – Петрищенко попыталась крепче ухватиться за конторку и только теперь заметила, что в ладони у нее зажато удостоверение, выуженное со дна сумочки. На неровной стенке за спиной вахтерши висел синенький морфлотовский плакат, и белый сверкающий теплоход на нем уплывал, уплывал, уплывал…

– Ну, он сейчас спустится, – Вася пожал плечами, – если хотите. А я пошел.

– Куда?

– Какая разница? – сказал Вася. – Мир большой. И имейте в виду, теперь есть, кому его держать. По крайней мере, один угол.

У двери он остановился, обернулся, покачал головой и вышел. Она осталась стоять у конторки, сжимая удостоверение в руке.

Вахтерша покосилась на нее, потом достала растрепанную книжку и стала читать. Петрищенко машинально посмотрела на обложку. Вахтерша читала «Двенадцать стульев».

В голове было пусто. И еще она вспомнила, что не выспалась, потому что легла поздно и долго не могла уснуть, а потом рано встала. И еще болели ноги. Наверняка вены. Все-таки чемодан слишком тяжелый. Не женский чемодан.

Она почувствовала, что ей смотрят в спину.

Романюк стоял в холле, за проходной, в своем долгополом черном пальто, руки засунуты в карманы, словно его знобило. Она не видела, как он спустился.

Он молчал, и она почему-то ощутила странную робость и неуверенность, словно школьница на первом свидании.

– А я… вот, – она зачем-то показала на чемодан, – я подумала… ничего, что я так рано?

Он молчал.

– Как ты думаешь, можно здесь оставить чемодан? Пока мы сбегаем за билетами. Пока нет очередей… – Она сбилась и замолчала.

Она вдруг сообразила, что не знает, как его называть. Должно же быть какое-то сокращеное имя, ласкательное. Как-то же его звали в детстве? Жена как-то звала…

– Лена, – сказал он тихо, – иди домой.

– Но мы же решили, вместе решили, – она почувствовала, как внутри у нее что-то плавно, словно осенний лист, оторвалось от ветки и полетело вниз, – вчера.

– Это было очень давно, Лена, – сказал Романюк.