Мария Галина - Малая Глуша

– Что? – машинально переспросила Петрищенко, пытаясь собраться с мыслями. – от кого защититься?

– Ледочка, с тобой все в порядке?

– Нет, – сказала Петрищенко, но Лев Семенович не расслышал.

– Как по маслу, Ледочка, как по маслу… И сам председатель совета сказал, что я могу не волноваться. Вообще не волноваться. Понимаешь? Он был прав, Ледочка, как по маслу!

– Я очень рада, Лева, – устало сказала Петрищенко.

– Головачев звонил, поздравлял, представляешь, сам Головачев! Сказал, ждет меня весной, уже держит ставку. Представляешь?

– Да. Отлично представляю.

– Ты знаешь, – понизил голос Лев Семенович, – я тут подумал… может, не надо?

– Что – не надо?

– Ну, все так хорошо прошло, и он действительно помог, и Головачев… скажи этой своей, не надо, пусть все будет как будет. В конце концов, я уеду в Москву, и…

Ржавая иголка.

– Лева, я ничего говорить не буду.

– Что? Но, Ледочка… ты же начальник, просто скажи ей, и все, мол, не надо, и все. Я передумал.

– Лева, я в таких делах ничего не понимаю, но, по-моему, это остановить нельзя. Ты же… что ты, собственно, ей заказывал?

– Ничего плохого, Ледочка, – она словно видела, как Лев Семенович там, у себя в комнате с румынской стенкой, мелко затряс головой, – абсолютно ничего плохого.

– Ну, так что же ты волнуешься?

– Я просто подумал, ведь он по-своему старался, и я уеду в Москву, и… так скажешь ей, все отменяется, да, Ледочка?

– Лева, – сказала она, пытаясь взять себя в руки. – Я. Ничего. Не буду. Говорить.

– Но я…

– Лева, я тебя, конечно, поздравляю, и все такое, диссертация – это замечательно, но у нас сейчас аврал, и…

– Что, еще не кончился? – удивился Лев Семенович.

– Нет. Даже и не собирается.

– Но, Ледочка, это же очень плохо. Мне же придется сообщать наверх, а это…

– Ну и сообщай, – крикнула Петрищенко, – прямо сейчас! Позвони своему Головачеву или кому там еще, и сообщи! Прямо в Москву сообщи, пусть они у себя в Москве хотя бы почешутся, мерзавцы.

– Но, Лена, ты же понимаешь, как это будет воспринято?

– Я отлично понимаю, Лева, как это будет воспринято. Это будет вот как воспринято: у тебя защита на носу и перевод в Москву, а тут аврал такой. Вот ты, извиняюсь, и зассал. Потому что ставку-то тебе Головачев держит, а он не любит, когда у людей пятно на трудовой биографии. Любит, чтобы все чисто было.

– Лена, ну зачем ты так, – очень сухо сказал Лев Семенович.

– А затем, что мне надоело. Я, Лева, если ты завтра не отсигналишь наверх по всей форме, подаю рапорт через твою голову. И через голову Лещинского. Я, Лева, крайней быть не хочу. Все.

– Но, Ледочка, диссертация же…

– А мне плевать на твою диссертацию, – сказала Петрищенко, с некоторым даже облегчением чувствуя, как прорывается и подхватывает ее багровая волна гнева, – какой ты, Лева, ученый? Не смеши меня. Ты бюрократ, Лева, и самой паршивой разновидности. Ты благонамеренный бюрократ.

– Но я же для тебя! Я ж тебя покрывал.

– Не ври. Ты меня один раз покрыл, и то сгоряча.

– Леда, ну зачем ты…

– Хватит, Лева. Я все сказала.

Она с силой опустила трубку на рычаг и увидела полные ужаса глаза дочери.

– Мама, – сказала Лялька шепотом, – ты чего?

– Ничего, – сказала Петрищенко, – иди спать. Только сначала эту пакость забери, порви на мелкие клочки, и в мусоропровод. Ясно? И. Если. До вечера. Я. Не увижу. Негативы. Я. Твоему Вове. Вырву глаза. Глазные яблоки вырву вот этими ногтями. Поняла?

– Я завтра… негативы.

– Я рада, – сказала Петрищенко, – что наконец-то мы достигли полного взаимопонимания.

Рваные быстрые облака бегут по небу, и тени их бегут по окну. Из щели между рамами тянет сырым воздухом. Розка устраивается спать: она утащила в постель шоколадку и соорудила из одеяла уютную норку. Пухлую потрепанную «Анжелику» она устроила на коленях.

«Она слышала, как там кричат и смеются люди. Но вокруг нее раскинулось спящее царство. И тут на память ей пришли истории, что по вечерам у костров рассказывали Перро и Мопертюи жуткие истории, которые случаются в дебрях Нового Света, населенных еще и поныне нечистой силой; сколько раз миссионеры, путешественники и торговцы, попавшие в эти места, испытывали на себе ее злобные колдовские чары.

Здесь кругом затаились дикие чудища, здесь блуждали неприкаянные души язычников, принимающие самые неожиданные обличья, чтобы легче заманивать путников в свои сети… Анжелика пыталась убедить себя, что просто ей стало нехорошо, потому что, разгоряченная, она бросилась в ледяную воду. Но в душе она знала, что с ней произошло нечто таинственное, поразившее ее в самое сердце».