Алексей Колышевский - Секта-2

Услышав фамилию недавнего своего знакомого, Настя вошла следом за стариком в подъезд выстроенного под старину дома и оказалась в совершенно роскошном парадном с мраморным полом, выложенным мозаикой, стенами, до середины облагороженными деревянными панелями, а выше оштукатуренными на веницианский манер, с потолком, расписанным легкомысленными пухлыми младенцами-купидонами: некоторые из них были изображены дующими в трубы, а были и такие, что прятались за мохнатыми облачками и целились в проходящих внизу из маленьких луков, желая, по всей видимости, хоть немного улучшить демографическую ситуацию в отдельно взятом московском подъезде. Везде царил шик: аляповатые золоченые канделябры были приторочены к стенам, словно седла к лошадям, пахло ненастоящими цветами из аэрозольного баллончика, и дополнял всю эту неожиданную для места общего пользования идиллию чей-то деликатный, с забавным бульканьем храп. Источником его служила консьержка-бабушка, сидящая за столом с целью проверять всех входящих и выходящих жильцов на предмет их соответствия и благонадежности. Но сейчас страж подъезда была никак не в состоянии выполнять привычные функции: бабуся, положив голову на большой клубок мягкой пряжи, спала самым сладким сном, каким только и положено спать бабусе, чья совесть не отягощена ничем, кроме принятой накануне таблетки «от головы».

– Видала? – обращаясь к Насте, довольно громко и не без доли хвастовства спросил старик. – Моя работа. За то и держат, – загадочно изрек он и нажал на кнопку вызова лифта. – Теперь будет спать до тех пор, пока не войдет кто-нибудь следующий. Уж тогда она сразу встряхнется, жаль, ты не увидишь. Это всякий раз выглядит очень забавно: «Ой. – Старик присел, изображая пробудившуюся бабусю, и смешно вытаращил глаза. – Ой, а чегой-то я?! А-а-а, ты смотри-ка, опять заснула! Ой, не заметил бы кто, а то погонят! Да и варенье малиновое вышло, чаю не с чем прихлебнуть, одни сушки остались, да печенье овсяное, да пастилки чуть-чуть».

Продолжая кривляться подобным образом, старик фиглярским жестом пригласил Настю в лифт и вознесся с нею на третий этаж, холл которого ничем не отличался от парадного, разве что купидоны выглядели какими-то совсем невеселыми, плаксивыми и чем-то недовольными, словно отчитали их за слишком громкое дудение и не больно-то меткую стрельбу.

Дверь в квартиру старика оказалась массивной, похожей на гигантскую плитку шоколада. Глазка на двери не было – вместо этого архаичного прибора на их приближение сама собой повернула любопытный глаз укрепленная под потолком видеокамера.

– Свои, – махнул ей рукой старичок и пояснил: – Она у меня заместо собаки. Ну заходи, посмотришь, как живут простые персональные пенсионеры вроде меня, перед которыми родина в неоплатном долгу.

Квартира неприятно поразила Настю своей схожестью с аттракционом ужасов: вместо обоев и привычных шкафов – висящая клоками драпировка, ткань, сильно напоминающая мешковину, элементарно, без изысков, прибитая гвоздями к стене. Под ногами какой-то разнокалиберный мусор: Настя увидела спущенный детский мячик, куклу с оторванной головой; вскрикнула, когда нечаянно в полутьме наступила на крылатый скелет – судя по размеру, не то вороны, не то курицы, сразу было не понять, а спросить она не решилась. Вел грязный коридор в грязную же и довольно большую комнату, а вот как раз комната эта Насте если и не понравилась, то, во всяком случае, произвела впечатление, далекое от коридорного. Это был, вне всякого сомнения, кабинет. Судя по виду его, он вполне мог принадлежать серьезному ученому, исследователю-эзотерику, средневековому алхимику и был словно великолепно построенная декорация к «Фаусту» в постановке лондонского театра конца XIX века, которая, говорят, была настолько реалистична, что многие излишне впечатлительные дамы во время монологов Мефистофеля падали в обморок и позже рассказывали, что состояли в преступной интимной связи не то с духом, не то и вовсе не пойми с кем. Впрочем, пусть это остается на их совести, тем более что ничего сверхъестественного там, верно, и не было, кроме прекрасных, выполненных добрейшим художником декораций. Они же, не тронутые годами, словно перекочевали сюда, в московскую квартиру, преодолев время и расстояние, и дали приют этому странному, седому, белому, как юный арктический тюлень, старику. Уходили под потолок книжные стеллажи, и с первого взгляда невозможно было отыскать на них свободного места. Плотно стоящие корешки были подобраны один к одному с большим вкусом. В верхнем левом углу – футбольная «девятка» – обосновался дородный, на шестистах страницах, Блаженный Августин, за ним следовал Фома Аквинский, затем епископ Сицилийский Дактилиан, считавшийся в свое время чернокнижником и еретиком, – фигура в богословии весьма спорная, далее совсем уж еретик Джордано Бруно и откровенный чародей – Бенвенуто Челлини в двух томах. Увидела здесь Настя и невероятное количество книг на латыни, немецком, греческом, иврите – для этих был выделен целый стеллаж от пола до потолка, и книг, написанных справа налево, в этой комнате насчитывалось, наверное, не меньше тысячи. Здесь вообще почти не было литературы на родном великом и могучем, кроме разве что Бердяева, Флоренского, Питирима Сорокина, академика Вернадского, Булгакова – не того, который писатель, а другого, философа. Еще там были труды гениального академика Лосева и мечтателя Даниила Андреева с его «Розой Мира», открывающей свои лепестки лишь особо одаренным в определенном смысле индивидам. Все остальные тома были изданы на языках оригиналов и вместе составляли драгоценнейшую букинистическую коллекцию стоимостью во многие миллионы. Настя в таких вещах толк знала, недаром отец ее почти все свободное время уделял этому удивительному занятию – собирательству книг, свободно читал на трех языках и единственную дочь влюбил в книги, когда той не было еще и пяти.