Марина Палей - Жора Жирняго

— А вы давно там бывали? — спросил, чтобы что-нибудь спросить, Hermit.

— Давно... Но... об Испании лучше не думать...

— Почему? — как бы светски как бы полюбопытствовал Hermit.

— Потому что для человека, который сидит на строгой диете, — грустно пояснил Жора, — про Испанию лучше не думать...

В Жорином положении не токмо что про Испанию, но и вообще ни про какую страну лучше было не думать. Кругом, куда ни плюнь, есть своя, на искус и муку пораженным чревобесием смертному, национальная кухня — всякие там специалитеты, то да се.

Получалось так, что вообще лучше не думать. Потому что болезнь прогрессировала. О чем ни подумаешь, все хочется съесть. Наконец Жора поймал себя на том, что, глядя на человека, ему хочется его... как бы это поточнее выразиться... Вот стоит, скажем, перед ним уважаемый человек, милейший во всех отношениях — профессор-энтузиаст из американских прерий — или же смоквенский депутат-министр — Жора с ним вроде цивилизованно ручкается, говорит «очень приятно», все такое, а на самом деле он, Жора то есть, этого человека, хоть в крик кричи, на потребу утробе пустить алчет. Иными словами, сожрать. И чем человек милее, тем он вкуснее, т. е. больше его хочется. И вот это открытие оказалось для Жоры самым ужасным. Ну, холмы австрийские, ну всякое там, в фантазиях разнузданных, камнеглотание или слоноедение — ну еще туда-сюда. Но каннибализм?..

...Это был массивный еврей, вывезенный более полувека назад из Бердичева, — крупногубый, большеносый, толстовекий, толстобровый, с толстым мясным голосом (его толстые уши, похожие на волосатые пельмени, были почти глухими) — вообще крупногабаритный и при этом словно бы беззащитный своей большой телесной неувертливостью.

Звали его Аркадий Самуилович Райхерзон, однако студенты, выпуск за выпуском, продолжали хранить — стойко вклепанное в их убогую студенческую житуху, куда менее респектабельное имя своего лектора — Пельмень. В этом навязанном эскулапу псевдониме, во многом даже обидном для представляемой им науки, был отражен морфологический недостаток Аркадия Самуиловича, а именно — толстые, обильные, словно туго набитые сочной начинкой, ушные раковины.

Однако природа одарила его и другими чарами. Пациентов он всегда называл «г'одненький» или «г'одненькая» — что вовсе не означало годность его, пациента, к строевой службе, а значило только, что у Аркадия Самуиловича был влажноватый, даже бурляще-пузырящийся изъян речи. Сидя в коридоре, Жора слышал, как психиатр громко втолковывал очередному посетителю:

— А я вам скажу, г'одненький, у меня еще в жизни не было такой женщины, чтобы у меня не было эг'екции! В жизни не было! А почему?! А потому что сексуальная паг'тнег'ша должна быть физически пг'и-вле-ка-тель-ной! Вы меня поняли, что я имею в виду?! А?! Вы поняли это, что я вам сказал?! А еще лучше — кг'асивой, здог'овой женщиной!.. Желательно с пг'остым, г'адостным хаг'актег'ом! Смените, как можно ског'ее, свою тепег'ешнюю паг'тнег'шу — и вы получите себе обг'атно вашу пг'екг'асную полноценную эг'екцию!

Приватную практику он вел, арендуя помещение для кабинета в маленькой обшарпанной гостинице «Ариэль». Таким образом, сидя в холле, Жора был вынужден слышать не только медицинские рекомендации Аркадия Самуиловича, но и телефонный разговор колченогой администраторши, которая, едва возвышаясь над стойкой, возмущенно учила уму-разуму трубку:

— Раньше!.. Ха!.. Сказанула! Ты еще вспомни, что при царе Горохе было! — она яростно стряхнула пепел в кофейную чашку. — Раньше клиент деликатный был, понимающий… юморной! Бывало, преподнесет французскую губную помаду… Уже симпатично, верно? Ну, поблагодаришь… А губы как возьмешься красить — а там внутри-то — червончик намотан… Ненавязчиво так! Со вкусом!.. А иной раз — и четвертачок… Элегантно, скажи?

Когда из желтоватых дверей с табличкой «А. С. Райхерзон» наконец выкатилось квохчущее, смахивающее на кастрированного гнома существо, Жора, отсчитав двадцать секунд, вежливо постучал…

— Здг'а-а-авствуйте!.. Давайте мы с вами заг'егистг'иг'уемся, г'одненький! — прокричал Аркадий Самуилович свою дежурную шутку, которую он регулярно использовал на протяжении тридцатилетней практики. — Вы, г'азумеется, не будете пг'отив?!

Жора прокричал ему вкратце историю своей жизни — и, в деталях, историю болезни...

— Булимия магна-циклопика! — радостно констатировал психиатр. — С ведущим булимо-циклопическим синдг'омом!