Сара Уотерс - Бархатные коготки

— Был один юноша. Он играл в оркестре на корнете…

Я отвела глаза в сторону, словно мне грустно было о нем вспоминать, и родичи обменялись многозначительными взглядами.

— А что мисс Батлер? У нее точно имеется молодой человек?

— Да, его зовут Уолтер…

Говорить это было неприятно, но меня забавляла мысль, как повеселится Китти, когда я ей об этом расскажу!

Я уже забыла, как рано они ложатся и встают. Родня ушла в десять, еще через полчаса домашние начали зевать. Дейви проводил домой Роду, Элис пожелала всем доброй ночи. Отец встал, потянулся, подошел ко мне и обнял.

— Какая же это радость, Нэнс, что ты снова дома, да еще стала такой красавицей!

Тут матушка впервые за весь день мне улыбнулась, и я поняла, какое это счастье — снова оказаться дома, рядом с ними.

Но радовалась я недолго. Вскоре я тоже простилась на ночь с домашними и наконец осталась вдвоем с Элис в нашей… ее комнате. Элис лежала в кровати, но при свете и с открытыми глазами. Я не стала раздеваться, а замерла, стоя спиной к двери, дожидаясь, пока Элис на меня взглянет.

— Прости за шляпу, — сказала она.

— Не важно.

Я шагнула к стулу у камина и начала расшнуровывать ботинки.

— Зря ты так потратилась, — продолжала она.

Я сморщила нос.

— Да уж.

Выбравшись из ботинок, я откинула их в сторону и взялась за крючки на платье. Элис закрыла глаза, не желая, видимо, продолжать разговор. Я остановилась и посмотрела на нее.

— Ты написала мне ужасное письмо.

— Не желаю больше ни о чем таком говорить. Что я думаю, ты уже знаешь. Мое мнение осталось прежним.

— Мое тоже.

Сильнее дернув крючки, я переступила через упавшее на пол платье и накинула его на спинку стула. Настроена я была сварливо и совсем не устала. В одной из сумок нашла сигареты; когда я зажгла спичку, Элис встрепенулась. Я пожала плечами:

— Еще одна нехорошая привычка, которую я усвоила от Китти. — Таким тоном могла бы говорить какая-нибудь стерва из кордебалета.

Сняв оставшуюся одежду, я натянула через голову ночную рубашку — и тут вспомнила о волосах. Спать с прицепленной к затылку косой было невозможно. Я покосилась на Элис, побледневшую, но не сводившую с меня глаз, вытащила шпильки и высвободила шиньон. Уголком глаза я заметила, что у нее отвалилась челюсть. Я провела пальцами по своим гладким стриженым волосам; от этого движения и от закуренной сигареты мне сделалось удивительно спокойно.

— Не скажешь ведь, что они фальшивые?

Элис села, судорожно сжимая край одеяла.

— Не надо так пугаться, — продолжала я. — Тебе все известно, я рассказывала в письме: я участвую в номере Китти, я больше не костюмер. Я сама теперь выхожу на сцену и делаю то же, что Китти. Пою, танцую…

— Ты писала не так, как пишут правду. Если бы это было правдой, мы бы услышали! Я тебе не верю.

— Можешь верить, можешь не верить, мне все равно.

Элис потрясла головой.

— Пение. Танцы. Как женщина легкого поведения. Невозможно. Нет-нет…

— Да-да.

Чтобы уверить ее, что я не шучу, я приподняла ночную рубашку и легонько прошлась в танце по ковру.

Танец, похоже, испугал ее не меньше, чем волосы. Когда она заговорила, хриплым от подступивших слез голосом, в ее словах прозвучала горечь:

— Выходит, ты на сцене вот так задираешь юбки? При всем честном народе показываешь ноги?

— Юбки? — Я рассмеялась. — Бог с тобой, Элис, я не ношу юбок! Иначе зачем бы обрезать волосы. Я ношу брюки, костюм джентльмена!..

— О! — Элис заплакала. — И это перед толпой посторонних! Какой срам!

— Когда ты смотрела на Китти, тебе нравилось.

— Да ничего хорошего она в жизни не сделала, эта твоя Китти! Увезла тебя, теперь ты чужая. Я ничего о тебе не знаю. Лучше бы ты не уезжала, а если уехала — то не возвращалась бы!

Она легла, натянула на подбородок одеяло и продолжала плакать. Нет, наверное, такой девушки, которую бы не расстроили слезы сестры. Я забралась в постель, и глаза у меня тоже зачесались.

Но когда я оказалась рядом, Элис дернулась.

— Не прикасайся ко мне!

Она переместилась подальше от меня. Сказано это было с таким неподдельным ужасом, что мне пришлось послушаться и оставить Элис на холодном краю постели. Вскоре она перестала трястись и затихла; у меня высохли слезы, разгладилось лицо. Я выключила лампу и молча легла на спину.

Постель постепенно согрелась. Мне захотелось, чтобы Элис повернулась и поговорила со мной. Потом, чтобы на месте Элис была Китти. Потом волей-неволей я представила себе, что сделала бы с Китти, если бы она была здесь. От внезапного острого желания я лишилась сил. Вспомнилось, как я лежала здесь и рисовала себе похожие картины, когда мы с Китти еще ни разу не целовались. И еще как я, не привыкшая делить постель ни с кем, кроме сестры, впервые укладывалась спать на Джиневра-роуд. Мне странно было ощущать рядом плоть Элис, чудилось что-то неправильное в том, чтобы лежать рядом и не целоваться, не погладить…