Сара Уотерс - Бархатные коготки

— Он прав, — сказала она Уолтеру. И бросила директору: — Пусть объявляют наш номер.

Директор спрятал в карман платок и проворно, пока она не передумала, поспешил прочь; Уолтер, однако, глядел мрачно.

— Вы уверены? — спросил он нас обеих.

Он обернулся к сцене. Буянов благополучно вывели, певца усадили на стул напротив нас, за кулисами, и дали ему стакан воды. Сабо, вероятно, кто-то бросил обратно на сцену или их доставила какая-то добрая душа; во всяком случае, они аккуратно стояли под стулом, рядом с его босыми побитыми ногами. Из зала, однако, все еще доносились свист и выкрики.

— Вы не обязаны туда идти, — продолжал Уолтер. — Неровен час, они чем-нибудь кинутся, могут вас ушибить.

Китти поправила воротничок. Тут мы услышали рев и топот: это объявили наш номер. Упорно пробиваясь сквозь шум, зазвучали первые такты начальной песни.

— Если они что-нибудь швырнут, — быстро шепнула Китти, — пригнемся.

Кивнув мне, чтобы я следовала за ней, она шагнула вперед.

Прием, после всего скандала, оказался очень благожелательным.

— Как настроеньице, Китти? — крикнул кто-то, пока мы, пританцовывая, приближались к освещенному краю сцены. — Что стряслось: заплутали в тумане?

— Уличная давка, будь она неладна, — крикнула в ответ Китти; вот-вот нужно было вступать, и она с каждым шагом все глубже перевоплощалась в персонажа песни. — Правда, вчера, когда мы вдвоем прогуливались, было еще почище. Полдня добирались от Пэлл-Мэлл до Пикадилли.

И плавно, без перехода — вместе со мной, прилепившейся к ней теснее и преданнее тени, — она завела песню; мне оставалось только подхватить.

Закончив, мы вернулись за кулисы, где ждала с костюмами Флора, наша костюмерша. Уолтер держался поодаль, но, когда мы появились, прижал к груди кулаки, а потом потряс ими в знак триумфа. Весь зарозовевший, он облегченно улыбался.

Второй наш номер, песня «Алое сукно» (ее мы исполняли в костюмах гвардейцев: красные мундиры и шапки, белые портупеи, черные брюки — загляденье), прошел на ура; беда приключилась во время следующего.

Еще раньше я заметила в партере крупного, явно пьяного мужчину; он громко храпел с открытым ртом, ноги его были широко расставлены, подбородок поблескивал в отсветах прожекторов. Насколько я понимаю, стычку во время танца в сабо он целиком проспал, но теперь, по злосчастью, пробудился. Помещение было очень маленькое, и я четко его разглядела. Спотыкаясь о ноги соседей, пьяный стал пробираться в конец ряда; на ходу он ругался направо и налево, и на него тоже сыпались ругательства потревоженных зрителей. Наконец он добрался до прохода, но тут запутался. Вместо того чтобы повернуть к бару, уборной или куда там влек его одурманенный джином или виски ум, он направился в обратную сторону, к сцене. Остановившись у края, он воззрился на нас из-под козырька ладони.

— Какого черта? — гаркнул он (выкрик пришелся на паузу и прозвучал очень громко).

К нему повернулось несколько голов, кто-то хихикнул, кто-то зашикал.

Не забывая подпевать и подтанцовывать, я обменялась взглядами с Китти; настроение мое оставалось радостным, улыбка широкой. Чуть помолчав, пьяный стал браниться еще громче. Публика (все еще, как я предполагаю, взбудораженная недавней сценой) потребовала, чтобы он замолчал.

— Да выкиньте этого хрыча вон! — крикнул кто-то. — Не обращай на него внимания, Нэн, голубушка!

Это была женщина из партера. Поймав ее взгляд, я махнула головным убором — шляпой-канотье (мы переоделись в оксфордские штаны и шляпы), женщина покраснела.

Но крики не образумили пьяного, а еще больше разозлили. К нему подбежал служитель — пьяный сбил его с ног; музыканты бросали из-за своих инструментов растерянные взгляды. В конце зала появились призванные на помощь двое швейцаров, они всматривались в темноту. Полдюжины рук указали им на пьяного, который подошел так близко к рампе, что бакенбарды у него шевелились от жара.

Тот начал стучать по сцене основанием ладони. Я подавила в себе желание оттоптать ему запястье (помимо прочего, ему бы хватило сил схватить меня за лодыжку и утянуть в партер). Вместо этого я обратила внимание на Китти. Она сжимала мою руку, но лицо ее оставалось невозмутимым. Еще немного, думала я, и она замедлит ритм песни и набросится на пьяного или крикнет швейцарам, чтобы его вышвырнули.

Но те наконец разглядели скандалиста и двинулись к нему. А он, не замечая этого, продолжал шуметь.

— И это по-вашему песня? — надрывался пьяный. — Это песня? Верните мне мой шиллинг! Слышите? Хочу обратно мой чертов шиллинг!