Сара Уотерс - Бархатные коготки

Тут я остановилась, поскольку отсюда ясно просматривался нужный дом. Через задернутые занавески просачивался свет, и, увидев их, я внезапно пошатнулась от испуга. Я оперлась рукой о стенку, и какой-то мальчуган, проходивший, посвистывая, мимо, подмигнул мне: наверное, принял за пьяную. Когда он скрылся, я в панике обвела взглядом незнакомые дома; мне помнилось, как уверенно я приняла решение на Грин-стрит, но теперь заготовленные слова представились мне полнейшей дичью — я произнесу их, и Флоренс рассмеется мне в лицо.

Но я проделала путь и возвращаться было некуда. И вот я доковыляла до розового окошка, до двери, стукнула и стала ждать. Чувствовала я себя так, словно успела за день постучаться в тысячу дверей и на каждом пороге меня ждало жестокое разочарование. Если и здесь я не услышу доброго слова, думала я, остается только умереть.

Наконец в доме послышались шепот и шаги, дверь отворилась, и на пороге показалась сама Флоренс, точно такая же, как в день нашей первой встречи: спиной к свету, в пышном ореоле полыхающих волос, она всматривалась в сумерки. У меня вырвался судорожный вздох, в руках Флоренс что-то пошевелилось — и я поняла, что это. Это был младенец. За ними вырисовывалась комната и там еще кто-то: перед ярким очагом сидел мужчина в рубашке; он поднял глаза от газеты, лежавшей у него на коленях, и обратил на меня вопросительный взгляд.

Я снова посмотрела на Флоренс.

— Да? — спросила она.

И я поняла, что она меня не помнит. Она совершенно меня забыла; хуже того — у нее были муж и ребенок.

Это было уже слишком. У меня закружилась голова. Я опустила веки — и рухнула без сознания на порог Флоренс.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу на коврике, под ногами у меня как будто подушечка, рядом пригревает и потрескивает огонь, поблизости слышится перешептыванье. Я открыла глаза: комната пошла кругом, ковер стал проваливаться, я тут же снова зажмурилась и не размыкала век, пока пол, как подкрученная монета, постепенно не затих.

Чудесно было после этого просто лежать в тепле и чувствовать, как в онемевшие больные члены возвращается жизнь, однако я принудила себя задуматься о своем необычном положении и потихоньку осмотреться. Дело происходило, как я поняла, в гостиной Флоренс; наверное, они с мужем внесли меня в дом и удобно уложили перед камином. Это их шепот я слышала; они стояли чуть в стороне и, не заметив, как дрогнули мои веки, с недоумением в голосе меня обсуждали.

— Откуда она взялась? — спросил мужской голос.

— Не знаю. — Это сказала Флоренс. Что-то скрипнуло, голоса смолкли; я ощутила на себе ее изучающий взгляд. — И все же, — продолжала она, — лицо как будто знакомое…

— Посмотри на ее щеку, — тихонько проговорил мужчина. — А бедное платье и шляпка? А волосы? Не кажется ли тебе, что она побывала в тюрьме? Может, она одна из твоих девиц, только-только из исправительного заведения? — Собеседники снова замолчали; похоже, Флоренс пожала плечами. — Да точно она из тюрьмы, где же еще ее так обкорнали? — Тут я обиделась и дернулась. — Смотри! Просыпается.

Снова открыв глаза, я увидела их склоненные головы. Лицо у мужчины было очень доброе, волосы короткие, золотисто-рыжие, бакенбарды большие, отчего он походил немного на моряка с сигарет «Плейерз». От этой мысли мне захотелось курить, и я закашлялась. Мужчина присел на корточки и похлопал меня по плечу.

— Привет, мисс. Ну как, вам полегчало? Пришли в себя? Ни о чем не беспокойтесь, мы друзья.

В его голосе и манере сквозила такая доброта, что я (слабость и шум в голове после обморока еще не прошли) едва не прослезилась. Я поднесла руку ко лбу, а когда убрала, мне почудилась на ней кровь. Решив, что у меня снова закровоточил нос, я вскрикнула. Но это была не кровь. Просто моя дешевенькая шляпка промокла под дождем, и полинявшая краска широкими красными струями побежала вниз.

Вот в какое пугало превратила меня Диана! От этой мысли я по-настоящему судорожно разрыдалась. Мужчина вытащил носовой платок и снова похлопал меня по руке.

— Вам, полагаю, не повредит чашечка чего-нибудь горячего?

Я кивнула, он встал и отошел. Его место заступила Флоренс. Младенца она, должно быть, где-то уложила и теперь держала руки плотно прижатыми к груди.

— Вам лучше? — спросила она.

Ее голос и взгляд были строже, чем у мужчины. Я кивнула и с ее помощью перебралась в кресло у огня. Младенца я заметила в другом кресле: он лежал на спине, сжимая и разжимая кулачки. В соседней комнате (видимо, кухне) раздался звон посуды и немелодичный свист. Я высморкалась, утерла лицо, снова расплакалась, потом немного успокоилась.