Маша Царева - Женщины Никто

— Похоже на то, — безжалостно подтвердила Ирочка, прекрасно зная, что Нина не обидится. — Ну а от меня‑то ты что хочешь?

— Ир… — сконфузилась она, — платье‑то… Ну ты сама подумай, зачем ей такое платье? — Ее руки нервно комкали подол. — Она такого и не носила никогда. А мне так идет. Бог даст, она и поживет еще. Нехорошо так, в самом деле, при живом человеке похоронное платье шить.

— Бери, — поникла плечами Ирочка. — Что с тобой сделаешь. Я другое сошью. Все равно вечерами дома.

Нинель притянула ее к себе, уткнулась раскрасневшимся лицом в ее плечо, замерла, как пригревшаяся на камне змея. Ирочка была полная, теплая, как плодородная земля, а Нина — сухая, твердая, с ранними морщинками.

— Ир… А может, того… Споем?

— Ну давай споем, — без энтузиазма согласилась Ирина.

Они вернулись в гостиную, уселись рядом на диван и тихо, с чувством, затянули:

— Не слышны в саду‑у даже шорохи…

«Все здесь замерло до утра‑а!» — тихонько подхватила в своей комнате Евдокия Семеновна.

Старческий голос хрипловато дребезжал, норовил ухнуть вниз, безбожно путая ноты, но Евдокия этого не замечала. Сама она слышала хрустальные переливы юных голосовых связок, которые не поливали водкой в минуты печали, не обкуривали «Казбеком», не опаивали горячим чаем, не надрывали в ежедневных разговорах, спорах, истериках — юный серебряный голос во всей его мочи. Пела она сквозь улыбку, смакуя каждое слово. Ей было восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать лет, и каждый день она наряжалась в белые платья, танцевала, играла фортепьянные этюды восхищенным гостям и тайком от матери подрисовывала брови и чернила родинку над губой. Каждое утро она подскакивала с кровати навстречу солнечным зайчикам, шелковым туфлям, ванильным духам, пыльному асфальту, разбрасывающим пух тополям, вишневому компоту, побренькивающим трамваям, рыночной сутолоке, гитарным романсам, томику Цветаевой, пористому хлебу, звонкой болтовне, юбке солнце‑клеш. Она была влюблена, молода и счастлива.

Иногда сквозь эту золотую негу прорывались другие непрошеные образы: резкий запах лекарств, жухлые обои в незнакомой неуютной комнате, вонючий козий платок, бессильная морщинистая рука с пожелтевшими твердыми ногтями. В ее голову врывались чужие воспоминания. Вот она стоит на пороге роддома с перевязанным красной лентой тоненько попискивающим кульком. Кто прячется в одеялах, кто? У нее, Евдокии, нет детей, она слишком молода. Почему все говорят, что ей повезло, родить в сорок лет?

Вот она плачет, уронив голову на кухонный стол, а чужой мужчина, небритый, болезненно бледный, с ранними залысинами, что‑то ей говорит, резко и зло. Евдокия понятия не имела, кто этот мужчина и почему он так с ней обращается, зато она знала точно, что у него есть другая женщина и он хочет уйти. Даже имя этой женщины почему‑то знала — Зинка.

Вот она, намотав на руку старый ремень, носится по квартире за чужой вертлявой девчонкой. Опять принесла двойку. Опять опрокинула кастрюлю и пролила суп. Евдокия на трех работах пашет, чтобы эту маленькую мразь содержать. А та ее ни в грош не ставит, эгоистка проклятая. Откуда эти мысли, откуда?

Вот она, плотно сжав губы, с ненавистью смотрит на молодую девушку. Некрасивую, нескладную, зато молодую, белокожую, с естественным ярким румянцем. Девушка говорит: «Мама, ну что тебе, сложно, что ли? Я тебе билеты в Ленком взяла. Не пропадать билетам же!» А Евдокия, презрительно скривив губы, отвечает: «Я буду спектакль смотреть, а моя дочь мужика приведет? Проститутка малолетняя. Я всю жизнь на тебя положила, а у тебя никаких мыслей, кроме мужиков поганых!» — «Но мне восемнадцать», — растерянно отвечает дочь.

Эта сцена почему‑то представлялась ей много раз. Причем белокожая румяная девица становилась все старше и тусклее, время вытягивало ее лицо, выдергивало и белило волосы, сушило и обесцвечивало глаза. А разговор был все тем же. А когда ненавистная девица, нарумянившись, собиралась уходить, Евдокия зачем‑то хваталась за сердце, оседала вниз по стене и слабеющим голосом шептала: «Не надо „Скорую“… Отпусти меня, пожалуйста». И краем глаза наблюдала, как суетится дочь, и почему‑то это было приятно.

Иногда Евдокия думала, а вдруг все это правда? Вдруг юбки солнце‑клеш, шелковых туфель и фортепьянных романсов давно нет, а желтая морщинистая плоть и бесцветная некрасиво располневшая женщина, каждое утро впихивающая в ее рот пригоршню разноцветных таблеток, есть? Но тут же сама себя одергивала.