Маша Царева - Женщины Никто

«Что, опять со своей мартышкой в кино пойдешь?»

«Опять болтала с мартышкой по телефону три часа подряд, вместо того чтобы мужу ужин приготовить?»

«Твоя мартышка совсем обнаглела, носит мини‑юбку, с ее‑то кривыми ногами!»

Нана отвечала ему взаимностью — детская глупая влюбленность трансформировалась в снисходительное презрение. «Бесчувственный пень, — говорила она. — Не понимает, какая роскошная ему досталась баба. Только и может, что деньги заколачивать. А на простые, понятные чувства не способен, козел!»

— Не знаю, что делать, мне хочется умереть, — бубнила Вероника в телефонную трубку. — Я ведь ни в чем не виновата. Всю жизнь на него убила, старалась, чтобы у нас была нормальная семья. Конечно, сейчас я понимаю, что с самого начала все пошло как‑то не так. Уже с тех пор, как родился Юрочка. Он перестал меня замечать, — она судорожно всхлипнула. — Да, перестал замечать. Я стала для него НИКЕМ.

— Хорошо, что ты об этом заговорила! Я давно хотела сама начать разговор, мне давно эти мысли не дают покоя! Все ждала подходящего момента. Я все придумала! — От экспрессивного возгласа Наны, казалось, нагрелась телефонная трубка. — Я знаю, что ты должна сделать.

— Повеситься? — усмехнулась Вероника, которой было не до шуток.

— Отставить переживания, — отчеканила она. — Ты ведь хочешь, чтобы все было как раньше? Ты вовсе не хочешь уходить, так?

— Ну допустим, — после недолгой паузы согласилась Вероника. — Только знаешь, Нанка, хорошо мне с ним было только в самом начале. Когда нам было по шестнадцать и мы целовались по подъездам, а потом я узнала, что беременна, и он долго кружил меня на руках.

Вспомнив об этом, она не смогла удержаться от улыбки. Странно, что она еще помнит. Это было так давно. В другой жизни. И будто бы с другими людьми.

— А потом начались трудности. Эта нищета, и Юрочка все время болел, а Влад пропадал на работе, и я была совсем одна. Но верила, что у нас все еще наладится. А потом узнала о его первом романе на стороне. То есть, может быть, роман тот был вовсе не первым.

— Можно я буду говорить то, что думаю? Правду‑матку? — деловито осведомилась Нана. — Даже если тебе будет неприятно это слышать?

— Ты меня пугаешь, — насторожилась Вероника. — Если ты сейчас скажешь, что он и тебя оприходовал, то я, пожалуй, и вовсе перестану верить в хорошее.

— Нет уж, увольте, — усмехнулась Нана. — Я считаю, что ты тоже виновата, мать. Очень уж ты себя запустила. Нет, я понимаю, времени не было и денег. Но посмотри на себя его глазами. Он влюбился в беззаботную девчонку, которая смеялась так, что все оборачивались, у которой были синие глаза размером с блюда для плова и осиная талия! А в жены ему досталась безразмерная унылая тетка, которая только и способна, что жаловаться на жизнь. Неудивительно, что ты стала для него никем. Ты и есть никто — серая, бледная, унылая, ни одной яркой черточки.

Вероника больше не сдерживала слезы. Она пыталась спорить, говорить, что это не она виновата, а обстоятельства, что она едва тянула ребенка и дом и у нее совсем‑совсем не было сил заниматься еще и собою, что и сам Влад не раз говорил ей, еще давно, еще когда им было по шестнадцать, что любит ее не за яркую внешность, а за нечто большее, нечто, что он сумел разглядеть в ее глазах. Но в глубине души она понимала, что подруга права. Она опустилась, сдалась, не выдержала битвы с обстоятельствами. И нет ей оправдания, нет. Ну ладно, раньше у них не было денег, да и маленький Юрочка требовал повышенного внимания. Но теперь‑то, теперь! Дом — полная чаша, Юрочки весь день дома нет, у него тоже любовь и какие‑то там свои проблемы. Казалось бы, живи в свое удовольствие, трать деньги, ходи на аэробику и в бассейн, меняй наряды. Но нет, Вероника продолжала жить по‑старому, в домашних хлопотах и добровольном аскетизме. В итоге в сорок лет она выглядел куда старше ровесниц. Да и располнела неприлично, что уж там говорить.

— Эй, ты там плачешь, что ли? — взорвалась трубка возмущенным Наниным голосом. — Прекрати, я не за этим тебе правду сказала. Я хочу, чтобы ты изменилась, чтобы наконец начала что‑то делать!

— Поздно, — прошептала Вероника, глотая соленые слезы. — Не получится, Нанусик, уже слишком поздно. Да и стимула нет. Столько всего придется делать. Я не смогу, уже не смогу втянуться.

— У тебя есть под рукой карандаш? Тогда записывай! Лучший пластический хирург в этом гребаном мире. Неприлично дорогой, но, поверь, оно того стоит. Записаться к нему невозможно, но ты скажешь секретарше, что ты от меня.