Борис Минаев - Мужской день

– А еще вот есть такой способ стать умным, – продолжал Женька. – Нужно каждый вечер молитву одну про себя читать: Господи, спаси меня и сохрани, дай мне ума и избавь меня от врага дьявольского, чтобы он меня не смутил и в землю не опустил мои мысли.

– А у нас в Ереване, – подхватил Сурен, – был такой дедушка Арам. Он говорил, что можно прожить до ста пятидесяти лет, если хочешь. Только нужно каждый день купаться и не делать злое.

– Да пошли вы, – вдруг сказал Колупаев и резко распахнул окно. Оно, как оказалось, не было закрыто на задвижку.

Нам по щекам и по глазам ударил летний ветер, закричали птицы, облака оглянулись на нас и вся наша Пресня, вся Москва открыла свое лицо.

– Вот она, столица, – сказал Колупаев, сладко вздохнув. – Сверху-то красивая. А внутри?

Угрюмый дом за нашими спинами вдруг замолчал и перестал глухо греметь кастрюлями и отдаленно переливаться женскими голосами. Было совершенно тихо.

И я все понял про время.

Папа давал мне по воскресеньям целый рубль.

Он оставлял его на кухне, на белом столе, а я брал этот рубль и уходил на детский сеанс, когда родители еще крепко спали.

Билет на детский сеанс стоил десять копеек.

Оставалось еще целых девяносто.

Это были какие-то дикие, сумасшедшие деньги. Я тут же начинал их копить.

Копил деньги я, как правило, только в уме. Я прикидывал, что если каждое воскресенье откладывать ну хотя бы по шестьдесят копеек, то уже к концу месяца накопится целая трешница. Ее слабый болотно-зеленый цвет приводил меня в такой трепет, что, воображая трешницу, я замирал от страха.

– Слушай, – взволнованно говорил Колупаев, глядя на мой рубль, – если у тебя отец такой добрый, ты давай копи... Копи давай, а там посмотрим! Может, новый мяч купим... И вообще.

Особенно я любил, когда отец оставлял на столе железный рубль. Наверное, ему не хотелось носить в кошельке или в кармане эту тяжесть, и он с легким сердцем с ним расставался. Железный рубль я нагревал в кулаке до такой степени, что он становился почти живым. Профиль Ленина, крупно и размашисто выбитый на лицевой стороне монеты, – тоже мне нравился.

– Ильич! – уважительно восклицал Колупаев, глядя на профиль.

Хорош был также и железный полтинник, оттягивавший карман не хуже рубля.

Что касается бумажного, красивого, как рисунки Мавриной к русским народным сказкам, с синими водяными знаками и словами «один рубль» на пятнадцати языках народов СССР – то как раз этот нормальный рубль я не любил. Он был какой-то слишком легкий, и я страшно боялся его потерять.

– Ну хочешь, я понесу? – благородно предлагал мне Колупаев.

Я отказывался. Плотная денежная бумага от моих рук становилось липкой.

Что же касается идеи накопить приличную сумму денег – она все время отодвигалась куда-то вдаль. В чем тут было дело – я так до сих пор толком и не пойму. Внушительные двадцатикопеечные монеты, строгие пятиалтынные – пятнадцать копеек, медная мелочь, зловредные крошечные копейки – все они как-то несуразно болтались по моим карманам, потеряв свой счет и вес. Колупаев гораздо лучше меня помнил все наши расходы.

– Подожди! – говорил он и вдруг останавливался как вкопанный. – Вот мы с тобой воду пили в буфете. Забыл?..

– Забыл! – обреченно говорил я.

– А еще ты мне денег на табак добавил! Забыл?

– Забыл!

– А еще мы в трамвае заплатили! Тоже забыл?

– Да ничего я не забыл!

– Ну тогда все правильно!

...Однако порой отец неожиданно требовал финансового отчета.

– Сдачу принес? – небрежно спрашивал он меня, когда я приходил домой как раз к их с мамой позднему завтраку.

Я обреченно разворачивал ладонь, и он так же небрежно кидал взгляд на разрозненные деньги, которые сиротливо лежали на ней.

– Сходи-ка давай за хлебом! – вздохнув, коротко бросал отец.

Если сдачи не хватало даже на хлеб, в разговор иногда вмешивалась и мама.

– Ну вот послушай, – говорила она. – Ну вот ты взял у отца деньги. Он тебе зачем-то дает целый рубль, но это его дело. Ну вот ты взял эти деньги, что ты с ними сделал? Отвечай.

– Я ходил в кино, – тихо говорил я. – Мы ходили в «Баррикады», там билет стоит пятнадцать копеек.

– Так, – удовлетворенно кивала мама. – Что дальше?

– Я заплатил за Колупаева, – еще тише говорил я, – ему забыли дать деньги.

– Так! – еще громче кивала мама. – Забыли. Очень хорошо. Что дальше?

– Мы ехали на трамвае.

– Так!

– Мы пили воду!