Борис Минаев - Мужской день

– Глину лепишь, парень? Ну давай, лепи...

В этой черной весенней земле, в которую я зарывался, как крот, можно было найти всякие чудеса, вроде груды аптечных пузырьков с неизвестной жидкостью или огромной рессорной пружины, которая одним своим ржавым величием могла отпугнуть любую маму с коляской, а надо сказать, что именно они, мамы с колясками, были главными противниками моих отношений со стеной, ибо им не нравился мой перепачканный, видите ли, вид, мои заляпанные грязью калоши, моя угрюмая сосредоточенность и мои жуткие находки.

Их дети, если они уже достигли того возраста, что могли ходить, были, разумеется, совершенно иного мнения. Они лезли ко мне и требовали, чтобы я немедленно дал им и пружины, и пузырьки, и обломки кирпичей, и черт знает что еще, а те, что были потрусливей, те просто стояли, смотрели, как я роюсь в земле. Стояли долго без движения, но если их начинали уводить от меня, они поднимали такой рев, что из котельной вдруг выскакивал дядя Володя с лопатой наперевес, и тогда мама, подхватив ребенка, просто быстро бежала к подъезду, отчаянно выкрикивая на ходу:

– Хоть бы тебя черт унес, червяк навозный. Откуда ты только взялся на нашу голову...

Почему они считали кусок теплой земли своей собственностью – я не мог понять. Ну да, здесь было спокойно, никто не ходил, грело солнце. Но я-то ведь тоже любил это место! Я приводил сюда друзей, показывал им зеленую стену, рассказывал о том, как я впервые обнаружил эту жемчужину нашего двора, этот целебный край, где водились муравьи, и даже, заметьте, был целый муравейник.

Однако и Хромой, и Колупай вяло ковырялись в моих пузырьках и монетках (иногда я находил, между прочим, монеты тридцатых и даже двадцатых годов) и отходили, жалостливо кивая друг другу:

– Мальчик у нас впал в детство. Куличики лепит.

А видя, как ко мне подходят малыши на кривых ножках, они совсем распоясывались и кричали мне издалека:

– Лева! Агу! Агушеньки, Лева! Ты не хочешь пи-пи?

Когда теплело и появлялась первая трава, я подстилал под попу какую-нибудь картонку, ложился на свежую траву и дремал. А если было еще не очень тепло лежать на земле, загорать можно было и на стене. Такая уж была у нее особенность – снизу она была толстая-толстая, а потом начинала постепенно утоньшаться, как настоящая крепостная стена в средневековье. Поэтому достаточно худой человек типа меня мог подходить к ней и ложиться навзничь... И она его держала. Она, можно сказать, дарила ему свое зеленое кирпичное тепло.

Но однажды случилась у меня из-за этой стены небольшая стычка.

Как-то раз разрыл я в земле кучку старых кирпичей, и тут Колупай подошел, взял обломок кирпича, попробовал и вдруг написал на стене неприличное слово, которое я здесь писать не буду, потому что вы его и сами, конечно, видели (если не видели, потом увидите).

– Ну ты что, Колупай, – сказал я. – Зачем?

– Ненавижу эту стену, – вдруг сказал он.

У меня прямо все оборвалось внутри.

– Ты что, – сказал я ему строго, – это же граница нашего двора. Он без нее был бы совсем проходной.

– Вот именно.

– Что вот именно?

– Да ничего! Хочу и пишу! – и Колупай показал мне свое лицо, которое выражало какую-то непонятную скуку и даже тоску.

– Здесь дети ходят.

– Хочу и пишу!

Колупай снова стал писать, уже другое слово, но тут я не выдержал и отнял у него кирпич, после чего он на меня сел и стал садиться на голову, что было самым страшным оскорблением, и я нащупал кирпич и двинул ему по руке, и тогда он просто сунул кулаком под дых, и я покатился по своей любимой черной теплой земле и прикатился к стене.

Я лежал у стены и думал – ну почему он такой дурак?

– Еще хочешь? – сказал Колупай то, что всегда говорят в таких случаях.

– Я все равно сотру. Ты уйдешь, и я сотру. Вечером сотру, утром сотру, днем сотру. Я не дам тебе писать на этой стене, – бормотал я.

И Колупай тогда сел на корточки, заглянул в мои глаза и спросил:

– Ты что, не понимаешь? Там тюрьма, туда мусора людей сажают.

– Откуда ты знаешь? – ответил я. – Там военный завод. Там детали делают для пистолетов Макарова.

– А кто делает? Кто? – спросил меня Колупай.

И тут я вспомнил, что когда-то давно у Колупая был отец, когда еще он был маленький. А потом он куда-то исчез. Я хотел спросить: а что, твоего отца посадили? Но не стал...

Просто поднялся с земли и стал стирать рукавом неприличное слово.

– Дурак, – сказал Колупай. – Зачем тебе эта граница? За каким фигом? Это просто тупая стена. Неровная. Даже мячом об нее не подолбишь.