Борис Минаев - Мужской день

– Ну выключите вы своего Вертинского! – орал я на родителей без зазрения совести. – Я больше не могу этого слушать!

– Ну и не слушай! – спокойно говорила мама. – У тебя же есть своя комната. Запрись и сиди.

Папа почему-то слушал эту пластинку очень внимательно.

Никогда после этого я не видел, чтоб кто-нибудь так внимательно слушал пластинки. Их обычно заводили для танцев или для гостей, чтобы было шумно и весело. А вот мама и папа садились на диван и просто слушали, обмениваясь тихими замечаниями.

Мама еще любила подпевать пластинкам.

– Мадам, уже падают листья! – подпевала она противному дребезжащему Вертинскому.

А папа говорил так:

– Я его знаешь где слушал, в саду ЦДСА. Ох, там народу было... Не протолкнешься! У него, знаешь, были еще такие длинные-длинные руки. А лицо все в белом гриме. Вот он так вот выходил, протягивал руки... И народ просто замирал. Просто такая тишина... Да.

– Ну что «да»? Что «да»? – не выдерживал я. – Кому это все нужно? Неужели вы нормальных пластинок купить не можете?

– Ну и не слушай! – повторял папа вслед за мамой. – У тебя есть своя комната. Понятно?

– Понятно! – отвечал я и уходил в свою комнату дальше злиться.

Но Вертинского и в моей комнате было очень даже хорошо слышно. Он всегда мучил меня своими загадками. Сквозь картавый голос и звуки дребезжащего пианино, сквозь его внезапный шепот и внезапный выкрик, я никак не мог разобрать, что же там происходило, в этих непонятных, изматывающих песнях. Там все друг друга мучили, все друг над другом издевались, о чем-то страдали, но совершенно бессмысленно и безнадежно (не за правое дело, не за слезы наших матерей, а безо всякой видимой причины). И главное, от этих слов было некуда деться. Они проникали в тебя, как иголки под кожу.

Это было какое-то музыкальное иглоукалывание.

Но Вертинский был еще ничего по сравнению с Геленой Великановой, которую мама купила за ним следом.

Когда я впервые прослушал эту пластинку (и особенно песню «Ты живешь в другом городе»), я решил поговорить с родителями уже более серьезно.

Я вышел к ним в комнату и серьезно сказал:

– Знаете что, я так больше не могу.

– А что случилось? – очень удивился папа.

– Ничего не случилось, – твердо ответил я. – Просто я не могу больше слушать ваших певцов и певиц.

Мама с папой почему-то прыснули от смеха.

– Это не смешно, – грустно сказал я. – Дети не могут в таком количестве слушать взрослые песни. Они могут от этого с ума посходить.

– Ну, знаешь что! – серьезно возмутилась мама. – Ты тут нам свои культурные вкусы не диктуй. Мало ли что ты там будешь хотеть или не хотеть. Мы тоже люди.

Я по глазам видел, как им стало смешно. Но они сдерживались изо всех сил.

– Смеетесь? – сказал я глухо. – Смеетесь, да? Я ваш проигрыватель разобью, понятно?

– Это что, угроза? – спросил папа сухо.

– Да! – заорал я и убежал к себе.

В этот вечер Вертинского и Гелену Великанову они больше не слушали. Только перешептывались. Но потом начали опять.

Закончилась эта музыкальная драма довольно неожиданно. Я уже научился лежать одним ухом на подушке, а другое

закрывать рукой во время прослушивания Вертинского и Великановой.

Но однажды в дверь позвонили.

– Кто? – крикнула мама испуганно.

Дверь открылась, я выбежал посмотреть.

В прихожей стояла Надя.

– Я тут ведро выносила, – сказала она чрезвычайно застенчиво. – А у вас тут такая музыка играет. Это вообще... Я даже обалдела. Я даже не знала, что такая вообще бывает.

гнусаво выводил Вертинский.

– Марин! – умоляюще сказала Надя. – Можно я хоть чуть-чуть посижу послушаю? Вот тут, на табуреточке.

Мама долго приглашала Надю войти и посидеть послушать музыку вместе со всеми. Но она слушать «там» наотрез отказывалась.

– Не, я тут, на табуреточке, – твердила она. – Мне тут лучше, честное слово.

Папа сделал для Нади музыку погромче.

А я прошел в кухню, чтобы еще раз взглянуть на нее.

Надя сидела на табуретке, прислонившись к стене. Она закрыла глаза и едва заметно раскачивалась в такт. Ее жидкие

соломенные волосы были аккуратно заколоты гребешком, под резким светом лампы на лице выступили мелкие морщинки, а руки тихо лежали на коленях.

На лице у Нади было какое-то совершенно новое для меня выражение.