Юрий Милославский - Укрепленные города

Только через час мне в караул — с трех утра до шести утра.

Два рыла на основных воротах, два патрулируют, два на воротах второстепенного значения. В то время как полагается: три на основных, четыре — в патруле, два на второстепенных. Нарушаем. Шесть рыл вместо девяти.

Моя подушка — из двух одеял казенного образца, простыня — из одного одеяла того же образца. Одеяло… Лишь бакланье с легкоранимым внутренним миром заносит на базу домашнюю трепаную белизну.

Горит свет по всей базе, хоть возле каждого выключателя да розетки написано: «Солдат, не транжирь энергию!» А где нам ее транжирить — дома?! Горит свет в запертых на цилиндры помещениях — придут загасят. Горит свет на складе твердых пайков, на складах — шмоточном и ремонтном. В помещениях офицера связи, офицера личного состава, офицера боезапаса, в помещениях командира базы, командира подразделения, капрала гаража, капрала медпункта.

У ворот куняют «Джинджи» Бутбуль и бухарец Бар-Матаев.

— Бар-Матаев, — спрашивает Бутбуль, — а ты бы мог в России командиру по будке угадать?

Я твою маму ебал. Бутбуль зверски хохочет.

— А почему в России демократии нет?

— Там таких, как ты тоже нет.

— Ничего я не понимаю, что ты говоришь, — соболезнует Бутбуль. — Три года в Государстве, а языка не знаешь.

— Я твой язык — ебал.

— Бар-Матаев, а в России авокадо — есть?

— Есть, — отвечаю я. — На меху — Как?

— Так. У нас там все было на меху — помидоры, бананы, яйца. Холодно, Сибирь потому все на меху. Понял?

Бар-Матаев лыбится, предъявляет зубное золото. Бутбуль хыкает.

— Джинджи, если хочешь — иди, спи. Я заступаю раньше.

Бутбуль ускоренно собирается: сигареты, полусожранная пачка шоколадных вафель, приемничек.

Снулый Бар-Матаев глядит ему вослед.

— Пидарастина.

Семь лет прогудел Бар-Матаев в заключении — крупные хозяйственные преступления республиканского масштаба. Ничего не сделал. Соперники погубили.

— Витька, скажи, — а если я завтра домой уеду, что мне будет?

— Улетишь внутрь. Подожди пару дней — отменят готовность — поедешь.

— Мне теперь надо! Я их всех в рот ебал, козлов. Что, понимаешь, пожилого человека, — заставляют семью бросать на месяц!

Никуда он не поедет.

Недавно опроставшаяся сучка Циля и безымянный кобель на трех с половиной ногах, дремлющие на ломте поролона, выдранного из матраца, одновременно поднимают головы: забылись-то они под музыку бутбульского приемничка, а тишина их пробудила.

— Каменное сердце, — вздыхает Бар-Матаев. — Не понимают, когда с ними, как с порядочными. Если через два дня не отпустят — уйду и всех делов.

Он туго поднимается с узкой сиделки, прямит застывшие хрящи.

— Да, блядь… Когда молодой человек — нигде не болит. Когда пожилой — спина болит, жопа болит, хуй болит… Я в зоне девчонку на снегу драл: слез с нее, а она сдохла. Замерзла. А я — хоть бы что. Сегодня три свитера на себя надел — холодно.

— Ага, Витя-Витя-Витя.

Четыре слоя холмов, несмотря на темноту, можно разобрать, — а можно и не разобрать, если ты их днем никогда не видел. Спотыкаясь, цепляясь долгими каблуками за остатки старинного земледельчества — глыбовые уступы между грядками на склонах, — Анечка идет. С белым личиком жасминного стекла, в душегрейке из сокращенной посылочной шубы; досталась ей шуба на продажу, а она ее не продала — изменила интересам своего национального движения.

Как всегда Анечка сосредоточенная, голова закинута, руки неподвижны. И на каждом спотыке — вся содрогается, обижается на дорогу, на свою неловкость.

А Плотникову — везло. Так, во всяком случае, пишется в дружеском письме: «…поперла везуха».

У Плотникова никогда еще не было так много денег — на все хватало. Он платил за непонятную — несмотря на два года житья — квартиру (белая мебель, полуутопленная в стены, маленький цветной «Филлипс», что почти не смотрелся, книжные полки, совмещенные с буфетом), — платил, выписывал чеки: желтые твердоватые бумаги с накатанным узорным крапом — мешающим подделке?.. А кто, кстати, подделывает чеки? — с крапом сложного финансового рисунка и синим бордюром. Чеки каждого пятнадцатого полагалось отсылать на имя Mrs. Hellene Stine, Manchester. И оставалось на все на свете: электричество-газ-вода, мясо в целлофановых пакетах, картошечка — сначала зажаренная, а потом лишь замороженная, а не наоборот, — миллион простокваш, три бутылки спиртного в неделю, ежевичные варенья, медовые печенья, чай, чай, чай. Пять книг в месяц. Мог бы и больше.