Она умерла через десять лет. Ее родительница – смерть дождалась своего часа, чтобы вырвать ее из моих рук. Десять лет болезни вместили множество событий – время, живущее за пределами ее квартирки, шло своим чередом. Мир менялся, иногда в лучшую, чаще в худшую сторону, однако эти изменения шли как бы не на наших глазах. Наш мир, в котором мы с нею жили после ее, она говорила – смерти, был наполнен другими заботами, меньшая часть которых приходилась на естественные тяготы болезни, а большая – на наши с нею разговоры, расцветавшие год от года. Она сделала так, как хотела, – создала свой мир, независимый от времени, который мог бы быть совершенным, если бы не ее неизлечимая болезнь. Замкнутый в пространстве ее комнаты, он время от времени размыкался телевизионным экраном. Она наблюдала за внешней жизнью и делилась своими наблюдениями со мной. Эти наблюдения отличались жесткостью и провидческой силой формулировок, в верности которых мне ни разу не пришлось усомниться. Однако чаще мы разговаривали о том, что нам всегда было ближе, и эти англо-русские разговоры частенько уводили нас в выси и дали, из которых мы возвращались с трудом и неохотой. Наши глаза были прикованы друг к другу, мы глядели друг на друга, приноравливаясь к будущей наболевшей пустоте.
То, что я больше не могу отвечать ей по-английски, выяснилось очень скоро. Сначала, занятая делами ее болезни, я не обращала на это внимания, может быть, втайне надеясь, что все изменится. Потом я пеняла на свое русское горло, неспособное отрешиться от семи лет прошедшей вдали от нее жизни. Потом я смирилась с этим, как смиряются с безнадежно упущенным временем. Те, кто достойней, Боже, Боже, да узрят царствие Твое.
Я дошла до конца. Со смирением, единственно оставшимся на мою долю, я исписала страницы и страницы. Те, кому доведется прочесть написанное, могут думать, что мы, moral and physical wrecks 18, почили на обломках нашего мирка, как на лаврах. Я знаю вас, я узнаю вас с одного взгляда, меня не обманешь. Вам, называющим любовь рабством, а рабство – любовью, нет и никогда не будет доступа в ее – совершенный и обреченный – мир.
Я – свидетель
Шаткий, нездоровый, безумный (англ.)
«Когда в раздоре с миром и судьбой, Припомнив годы, полные невзгод, Тревожу я бесплодною мольбой Глухой и равнодушный небосвод...» (В. Шекспир. Сонет 29. Пер. С. Маршака).
«Когда умру, напрасно слез не лей И знай: тягучий мрачный звон вдали Разносит весть, что мне теперь милей, Чем смрадный мир, могильный смрад земли...» (В. Шекспир. Сонет 71. Пер. К. Азадовского)
Поскольку я люблю Вас так (англ.)
«Когда меня отправят под арест Без выкупа, залога и отсрочки, Не глыба камня, не могильный крест, Мне памятником будут эти строчки...» (В. Шекспир. Сонет 74. Пер. С. Маршака)
...Не повторяй мое жалкое имя... (англ.)
«Воображаемое интервью с великим актером» (англ.; рассказ Стивена Ликока).
Здесь: Воистину (англ.)
«Коня, коня! Королевство за коня!» (англ.)
Ландыш (англ.)
Темен ад! (англ.)
Ты притупи, о время, когти льва. Клыки из пасти леопарда рви, В прах обрати земные существа И (феникса) сожги... (в его крови). (В. Шекспир. Сонет 19. Пер. С. Маршака)
Она про... (англ.)
...твоя красота... скажи мне до свиданья... (англ.)
Thou (уст., поэт., библ.) – ты. (Косвенный падеж – thee.) (англ.)
Плоскими (англ.)
Моральные и физические обломки (англ.)
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу