Максим Кантор - Учебник рисования

Струева он спросил:

— А ты что предлагаешь? У тебя есть план?

И Струев сказал в ответ:

— Есть.

— Неужели ты думал, что я соглашусь на авантюру? — спросил Кузин. Просто так спросил, из любопытства.

— Какая на тебя надежда.

— А что ты собираешься сделать?

— Убить Лугового.

— Как ты сказал?

— Лугового Ивана Михайловича — убить.

— Как это — убить?

— До смерти.

— Умнее ничего не придумал?

— Придумал кое-что еще.

— Ты сумасшедший. Понимаешь сам, что говоришь?

— Понимаю, разумеется. Мера неприятная. Но необходимая. Сделать это желательно сегодня.

— Сегодня?

— Часа через два.

— Часа через два?

— Примерно.

— У тебя и время рассчитано?

— Рассчитано, — сказал Струев.

— А зачем, — спросил Кузин, — тебе его надо убить? Он старый — сам умрет.

— Зачем стреляли в губернаторов? Зачем бросали бомбы в царей?

— Зря бросали, — сказал Кузин.

— Нет, — сказал Струев, — не зря. Бросали, чтобы показать, что всякая сволочь под Богом ходит. Не век им самим убивать. Конечно, природой не они, а все остальные назначены на истребление. Можно сказать, что народ специально существует, чтобы его бить. Если Бог хотел иного, он бы не создал этих овец. А раз он их создал, надо их стричь. А после того как пострижешь, надо резать. Верно? Вопрос в том, принимаешь ты это — или нет.

Кузин промолчал.

— Раз их стригут, а ты не мешаешь их стричь, значит, ты все равно что стрижешь их тоже. Правда?

Кузин промолчал.

— Кстати, можно договориться, чтобы и тебе досталось немного шерсти. Пока овец стригут, можно сидеть в стороне и даже получить прибыль. Ты всегда так и делал. Но когда начнут резать, мясо тебе брать станет стыдно.

— Для нас, русских, — сказал Кузин рассудительно, — справедливость и беззаконие — синонимы. От власти добра не ждем — решаем дело насилием. Зададимся вопросом: куда это приведет?

— Недурно бы дождаться Нюрнбергского процесса — так ведь не дождемся никогда, — сказал Струев, — придется своими силами.

— Вне закона, — сказал Кузин устало, — справедливости быть не может. Соблазн великий, но это тупик. И Библия, и Платон — в основу общества кладут законы. Необходима скрепа цивилизации.

— А если закон меняется каждый год, если власть и закон — одно и то же?

— Существует мораль, — сказал Кузин, — это внутренний закон, который ни игра на бирже, ни игры комитетчиков не отменят.

— Скажем, если банкир Щукин — вор, значит, руководствуясь моралью, его следует наказать. Как быть, если закон этого не делает?

— Мне неизвестно, вор он или нет, — сказал Борис Кириллович и покачал головой: — Уж коли стоять на стороне закона, то приходится соблюдать его букву — не видел, как брал, стало быть, не могу знать, брал или нет.

— Отчего же неизвестно? Известно. Он не добывал руду, не строил заводы — ему просто отписали уже существующее добро. Люди сообща строили дом, а потом его отдали десятку прохвостов. Если нечто принадлежало сразу всем, а один человек это забрал себе — он вор или нет?

— Кому — всем? О каких людях ты говоришь? Надо еще суметь стать человеком, не так это просто! Надо суметь подняться над природой варварства, над стихией! Не будем, — сказал Кузин, значительно погрозив пальцем, — не будем уподобляться большевикам. Да, говорят, что олигархи взяли народную собственность. Однако народу все равно ничего не принадлежало. Зададимся вопросом: разве плохо, что у так называемой народной собственности появился хозяин? Я предпочитаю, чтобы за нефтью и газом присматривал рачительный хозяин — а не безликое государство.

— Почему безликое? — удивился Струев. — Наше государство — с человеческим лицом. Рожи Щукина, Кротова, Левкоева — чем не лики? Вот был завод — государство задаром его отдало в собственность Щукину, а спустя пять лет государство выкупает этот завод у Щукина за пять миллиардов. Получается, что государство само у себя купило завод за пять миллиардов (правда, на те деньги, что были изъяты у населения) — и деньги эти ушли за границу, на частные счета. Схема проста — народные средства конвертируются в собственность узкого круга лиц, который представляет государство.

— Я историк культуры, — сказал Кузин грустно, — и склонен допустить, что у государства были основания так поступить. Требовалась радикальная ломка традиций. Вероятно, это не вполне честно, не берусь судить. Важно общее направление. Петр Первый не был ангелом, но следует различать личность Петра — и ничтожество Брежнева. Интересы у них разные.