Максим Кантор - Учебник рисования

Пошумели — и успокоились. Тридцать строк — о Дупеле, сорок — об искусстве, а тут еще, кажется, готовится вторжение в Иран и Сирию. Но — если строго по фактам — ничего не произошло. Зато радость: президент выдал Слизкину и Щукину ордена «За заслуги перед Отечеством». Стало быть, есть заслуги, раз ордена дают. Еще мелькнуло сообщение о том, что Баринов исчез, новый владелец его, дескать, выгнал; но солидные издания информацию не подтвердили. Какая-то мелкая желтая газетенка опубликовала заметку, солидные люди на такое и внимания не обращают. Правда, на редакционные «летучки» Баринов не является, проводит их Юлия Мерцалова — впрочем, правды ради, Баринов ей всегда доверял. А он — сами знаете, что за тип, — закрылся, небось, у себя в кабинете со стажеркой.

На приеме в музее Гугенхайма банкир Щукин сказал Слизкину и Левкоеву:

— Зря я им квадрат подарил. Все на бегу решаешь. Советуют — купи, подари. Присмотрелся теперь, вижу: самому пригодится. Вещь актуальная — отличная эмблема нефтянки. И на визитки годится, и на отчетный бюллетень — готовый фирменный стиль. Мучаются, репу чешут, дизайнерам бабки отстегивают. Деньги потратили, а эмблему компании не нашли. Так вот же она — в натуре. Эмблема нефтяной России — черный квадрат.

— Потерпи, — отвечал ему Слизкин, — получишь активы Дупеля, станешь главным нефтяником, мы у них обратно твой квадрат выкупим.

— Зачем выкупать, — сказал Левкоев, — я тебе завтра шесть таких достану. Как новые.

— Подлинники? — спросил Щукин скептически. Новый владелец газеты, он теперь располагал информацией о том, что великих квадратов всего три.

— Натуральные квадраты. Я тебя когда обманывал?

— Смотри, мне фальшаков не надо. Я меценатом буду, — сказал купец Щукин и щелкнул зубами.

Так прожила страна неделю, за ней другую и благополучно переварила растертую в мягкую кашу информацию. В конце концов, ничего особенного не произошло, жизнь не поменялась: погода как была, так и осталась скверной, зарплаты не увеличились, прогнозы о наступлении изобилия, как всегда, обнадеживали, а количество украденного росло в привычном ритме. Как обычно, рылись в мусорных баках старухи, милиционеры собирали дань с бабок, торгующих морковью, ресторан «Ностальжи» объявил пиком сезона бретонские устрицы.

В один из этих осенних дней Алина Багратион приехала на окраину города.

Алина позвонила в низкую дверь, обитую серой клеенкой. Добиралась до этой двери она непросто. Давно уже она не выезжала за пределы Садового кольца — разве что на дачу в Переделкино, — а в скверном районе Аминьевского шоссе была впервые. Она отпустила шофера возле двенадцатиэтажного блочного дома, миновала загаженный подъезд, ходила с этажа на этаж, дважды ошиблась дверью, споткнулась на битом кафеле. На лестнице дома пахло кошками, лампа на площадке не горела.

Обитая клеенкой дверь открылась, Алину встретила немолодая женщина с пучком волос, стянутым на затылке резинкой. Лицо у женщины было серым, почти таким же серым, как клеенка, которой обили дверь.

— Вы Инна, — сказала ей Алина Багратион и, скинув легкое пальто, прошла в узкий коридор. Календарь на стене. Книжная полка из фанеры. Обои отклеились, под ними цемент — так жили в былые годы в Советской России. Впрочем, и теперь так живут.

— Это вы мне звонили? — спросила Инночка.

— Он вас любит, так вы попросите его, — сказала Алина и почувствовала, что сейчас заплачет, — он же никого не слушает, а вас послушает.

— Вы про Семена? — спросила ее Инночка.

— Я знаю, он вас любит, — сказала Алина, — но мне все равно. Вы не думайте, между нами давно ничего нет. Много лет не встречаемся, — добавила она для верности и, сказав, поняла, что сделала это не напрасно: морщина на лбу Инночки разгладилась, ужас исчез из ее глаз.

— Зачем вы пришли? Сказать мне гадость про Семена. Я не поверю.

— Я пришла просить вас о помощи.

Инночка засмеялась. Она принимала богатую даму в прихожей малогабаритной квартиры, выходящей окнами на помойку, смотрела на растерянную даму — и смеялась. Потом поняла, что это не по-христиански, и спросила:

— Вы хотите, чтобы я передала от вас письмо? Давайте. Я не буду читать.

— Остановите его, — сказала Алина, — он задумал что-то ужасное. Я не понимаю, что он задумал, но это его погубит. Он такой гордый и такой глупый, — и Алина заплакала.

— Я не встречала людей умнее Семена Струева, — сказала Инночка надменно. Она никогда и не с кем не говорила так, впрочем, было много вещей, которые она никогда не делала. Ей никогда не приходилось говорить о мужчине как о своем муже, за которого она отвечает.