Максим Кантор - Учебник рисования

— Вы правы, барон, — тактично ответил министр культуры, — варварство — наш бич.

— Мне раскрыли глаза, — сказал барон, — и я обратился к экспертам.

— Кто же вам рассказал правду?

— Есть один благородный человек у вас в министерстве.

— Кто он? — спросил министр с интересом.

— Личность с бескомпромиссными убеждениями.

— Все министерство, — сказал министр с тонкой улыбкой, выполненной при помощи толстых влажных губ, — состоит из подобных людей. Мы тщательно отбираем кадры. Итак, его имя?

— Его имя — господин Потрошилов.

— Ах, Потрошилов!

— Именно он. Потрошилов — непримиримый враг коррупции.

— Не сомневаюсь, — сказал министр, — этим он и славится.

— Он указал мне, откуда берутся фальшивые вещи.

— Источник известен? — полюбопытствовал министр.

— Я знаю все, — сказал барон, — господин Потрошилов открыл мне глаза.

— Неужели? — спросил министр, и лицо Потрошилова возникло перед внутренним взором Ситного; Аркадий Владленович внутренним оком изучил это лицо и сказал: — Он храбрый человек

— Такие люди, по моему глубокому убеждению, единственное, на что может надеяться ваша страна.

— О, — сказал министр культуры, — Потрошилов у нас буквально на вес золота.

— Искренне надеюсь, что ему воздастся по заслугам!

— О да! — сказал Ситный. — Я и сам надеюсь на это!

— Преступников несколько. Они, между прочим, занимают видные должности в обществе.

— Что вы говорите!

— Действует организованная шайка. В шайке есть главарь.

— Кто же он? — заинтересовался министр.

— Нити, — сказал барон, — тянутся к известному человеку.

— Быть не может, — сказал Ситный. Он действительно был поражен.

— Увы, так, — сказал барон. — Существует подпольная сеть, занимающаяся изготовлением произведений авангарда. Этот мерзкий квадрат — лишь звено в цепи преступлений! Вглядитесь пристальнее в эту гадость!

Так случилось, что одновременно с Ситным черный квадрат изучало еще несколько человек. На Пятой авеню, в помещении музея Гугенхайма, собрание искусствоведов, дирекция музея, лучшие люди города Нью-Йорка глядели на точно такой же квадрат. Склонив головы, чмокая губами, протирая стеклышки очков, чтобы не упустить деталей, всматривались капитаны художественной индустрии в черный квадрат великого мага — Казимира Малевича. Предъявлял произведение член правления музея, предприниматель и интеллектуал — дантист Оскар Штрассер. Он бережно держал полотно перед собой, поворачивая картину во все стороны, чтобы каждый мог насладиться игрой красок.

— Давно замечено, — говорил Оскар, — что квадрат не буквально черный. Использована вся гамма оттенков — от холодного черного к черному теплому, от бархатного лилового до глухой сажи.

— Что вы хотите — мастер колорита! — восхищались зрители.

— А тональные переходы!

— А свобода исполнения! Глядите, закрашено небрежно.

— Как будто бы небрежно, — поправляли знатоки, — такая небрежность дается нелегко.

— Свет, свет! Нужен дневной свет, так живопись заиграет!

Отдернули шторы — и словно заново увидели полотно. Многие даже отшатнулись — произведение ослепляло.

— Дар русского банкира Щукина, — пояснял Оскар тем, кто еще не знал новость. — Банкир Щукин вошел в правление музея Гугенхайма, пожертвовал шестьсот миллионов на развитие.

Мало кого из присутствующих цифра могла впечатлить. Ну, дал шестьсот миллионов, подумаешь. Приятно, конечно, но и цели ясны: хочет на вернисажах шампанское пить с Рокфеллером и алюминиевые акции пристроить. Однако сопутствующий дар — волновал. Теперь музей Гугенхайма по праву мог считаться самым значительным музеем мира — в нем и без того были представлены полоски Сэма Френсиса, дырки в холстах Ива Кляйна, объекты Лe Жикизду, не хватало лишь черного квадрата — но вот и он, черный квадрат! Свершилось! Директор музея, высокий дородный американец, любитель экстремальной езды на мотоциклах и глубоководного нырянья, был фанатиком русской культуры. Бабушка его родилась в Одессе, сам он дружил с ныне покойным поэтом Бродским, пил водку в ресторане «Самовар» и при слове «ГУЛАГ» делал скорбные жесты. Директору музея казалось, что он чувствует и понимает русскую культуру, поскольку ему нравились квадратики, нарисованные хуторянином польского происхождения Казимиром Малевичем, и загогулины, выполненные диким пролетарием Родченко. В разговоре с друзьями директор часто подчеркивал свои русские корни — и рассказ порой не уступал по занимательности описанию вояжа на Маврикий. Сегодня директор был взволнован, и слезы стояли в его глазах.