Максим Кантор - Учебник рисования

— Гамлету не обидно. Ему странно. Ему дико. Он до разговора с призраком именно думал, что ему обидно: отец умер, а мать вышла за дядю. Он думал, что ему обидно, но вдруг узнал, что ему, оказывается, не обидно — ему бесповоротно. Ему сделалось странно оттого, что он обижался на бесповоротное. Он увидел, что весь мир разложился — до того, что мать спит с убийцей отца. А это уже не обида — это конец света. То, что с ним случилось, как подмена счета: думаешь, что играешь на фантики, а выставляют счет на миллион.

— Так наши дельцы и рассуждают: множат свою обиду на миллион — а страна должна платить. Недодали дяденьке при Советской власти зарплаты, так он сейчас от бюджета отрежет с процентами. Истории мстит. Сначала Гамлет мог рассчитаться мелочью: пойти и заколоть Клавдия. Потом подумал: вот, я отдельного гада убью. И что же, это закроет мои претензии человечеству? А Гертруда? А Офелия? А Полоний? А Лаэрт? Их там много. Озрик, например.

— Озрика он не убил.

— Руки не дошли. И зачем убивать: его Фортинбрас повесит. Разберется с бумагами, покрутит дело так и сяк, зевнет — и повесит. Спросит: ты клинки ядом мазал? Просто рядом стоял и хихикал? Вот тебе, скажет, от царских щедрот — три метра хорошей веревки.

— Не в Озрике дело. Все гнилое. Туда посмотришь — дрянь, сюда посмотришь — тоже дрянь. И в будущем ничего не светит, в прошлое заглянешь — одна мерзость. Дело не в революции, и не в мести, и не в том, чтобы претензии обществу предъявить. Дело в мировом устройстве. Потянешь за ниточку думаешь, размотаю я один клубок. А размотался весь шар земной. Дело в том, что все связано.

— Не тяни за ниточки!

— Проклятая аристотелевская логика — нет ничего отдельного. Обиделся на маму с дядей — а вышло, что на весь мир. И тогда потребовалось сойти с ума.

— Сумасшедшим он не притворялся. Зачем притворяться? Здесь я на стороне принца: знаю по газетному опыту. Если не хохочешь над любой прибауткой, уже ведешь себя подозрительно. Все на тебя смотрят и думают: парень явно не в себе, потому что в гости к Пупкиным не ходил, и искусство Пупкина ему не нравится. Если не хлещешь водку со всякой сволочью, не читаешь с ними одну и ту же макулатуру считай, помешанный. Социальная адаптация у принца на низком уровне — вроде как у меня. Я с Бариновым в газете не уживусь: прогонит. Но мир здесь ни при чем.

— Представь, что ты единственный зритель спектакля. Считается, что зрителей больше, чем актеров. А на самом деле наоборот: актеры — все, кроме одного. Сыграли пьесу только для того, чтобы посмеяться над ним — и над его отцом. Он и свихнулся.

— Ты хочешь сказать, что это декорация? — журналист посмотрел на московские дома, на окна, в которых зажигался свет, на женщин, катящих коляски по аллее. — Воров много, но то, что они крадут, — это настоящее. Страна гибнет, но она живая, моя страна.

— Это ведь никак не узнать. Человек определяет фальшивое по отношению к подлинному; ну, скажем, Россия — фальшивая страна, если Европа — настоящая страна. А как быть, если Европа — тоже фальшивая? История отсутствует в одном месте, потому что она присутствует в другом — помнишь наш давнишний разговор? Но как быть, если там, где она присутствует, ее тоже нет? Когда все общество симулирует жизнь, кем является тот, кто не участвует в симуляции? Вероятно симулянтом вдвойне.

— Россия не симулирует, — сказал журналист. — Некрасиво живет, но живет как умеет.

— А умеет много. И актеров научила преотлично. Ты про парламент рассказываешь. Много жулья, верно? Они долго учились — еще при Советской власти, еще в Дании. Симулируют мир, готовясь к войне, воруют и врут о благотворительности — научились. Симулируют законность, возвышая преступников — были б угодливы; так умеют тоже. Симулируют свободу слова, когда сказать нечего — и так умеют. Ты, журналист, должен это знать лучше других

— Я журналист — и знаю, что все разные. И про каждого надо написать историю. И для каждого играется своя пьеса. Разве у Гильденстерна и Розенкранца меньше оснований так считать, чем у принца? Для него поставлена одна пьеса — а для них совсем другая, вот и все.

— И у каждого — своя правда?

— Да, у каждого — своя правда, потому что написано много пьес. Дрyгoe дело, что все пьесы кончаются одинаково, — сказал журналист, подумав.

— Нет, — крикнул мальчик, который хотел стать историком, — написана всего одна пьеса!

— Мрачная рисуется картина, — сказал другой мальчик и оглядел пруд и блики огней на воде. — Помнишь, как Петруччо заставляет Катарину говорить на солнце, что это — луна, а на день — ночь?