Мариам Петросян - Дом, в котором...

Рыжая курит, рассматривая кончик сигареты. Курильщик таращится то на ее грязные кеды, то на пепел, который она стряхивает куда попало — Фазан Фазаном, разве что не заносит замечания в дневник. Раздражение Рыжей почти незаметно, раздражение Курильщика искрит на всю комнату. Я мешаю ему целенаправленно беситься, и он пересаживается так, чтобы лучше видеть ее — грязную-невоспитанную-некрасивую, и еще что-то личное, чего я пока не могу уловить, может, она ему нахамила или налила в любимые кроссовки компоту, пока нас не было? Он краснеет, глядя на нее, и отводит взгляд, но тут же опять смотрит, словно пересиливая себя, и мне все интереснее, что же она такого натворила. С ролью громоотвода справляюсь из рук вон плохо, поэтому радует появление Шакала, жизнерадостно и фальшиво что-то насвистывающего.

— Ну вот, — сообщает он, вскарабкавшись к нам, — Габи вопит на всех углах, что забеременела, можете себе такое вообразить?

— Естественно, от Слепого, — Рыжая не кажется особо заинтересованной.

— А вот и нет! Этого она не говорила. Никаких «Да здравствует юный дофин!» — ничего подобного. Якобы от Рыжего или от Викинга, в общем, что-то неопределенное, с уклоном в Крысиную тему.

— Врет, — угрюмо констатирует Рыжая и, отбросив сигарету, идет к ящику Толстого. Выуживает его оттуда, сонного, сажает за спину и, согнувшись под его тяжестью, выходит. Толстый спросонья курлычет что-то невразумительное, но в целом выглядит довольным.

— Эй, куда неразумного? — изумляется Шакал.

— Гулять, — отвечает Рыжая уже из-за двери, потом хлопает коридорная дверь, и становится тихо.

— Ну вот, — вздыхает Шакал. — Так хорошо сидели…

Сидели мы совсем не хорошо, но запасы оптимизма Табаки неистощимы, и никто не намерен с ним спорить.

— Несуразное существо, — говорит Курильщик. Может, чтобы ему возразили. Или просто чтобы что-то сказать.

— Кто? Рыжая? — удивляется Табаки. — Почему?

— Так. Чего-то в ней не хватает. И даже очень многого.

Табаки крутит плашку радионастройки на магнитофоне.

— Знал бы ты, как многого не хватает тебе самому, был бы молчаливее, но раз уж ты не молчун, давай договаривай.

Курильщик не упускает возможность высказаться.

— Она резкая, — говорит он. — Грубая. Неженственная. То, как она себя ведет, хорошо для двенадцатилетней, а ей давно уже не двенадцать.

— Ого! — Горбач свешивается со своей кровати, прислушиваясь, и, по-видимому, ободренный его вниманием, Курильщик добавляет:

— И еще она неряха. Совсем безнадежная.

— Ай, ай, ай, — Табаки раскачивается, выпятив губы, как нервничающий шимпанзе. — Ты сам-то слышишь, что ты несешь, Курильщик?

— Она ночует в комнате с шестью парнями и разгуливает по ванной комнате голышом, не запирая дверь, и вроде бы она спит с Лордом, но не удивлюсь, если и со Слепым, а может, и еще с кем-нибудь…

Горбач швыряет в Курильщика подушкой, а Табаки тут же на нее запрыгивает и приминает, яростно урча, словно хочет раздавить Курильщика в лепешку. Утрамбовав его как следует, он приподнимает подушку, и, убедившись, что Курильщик дышит, быстро накрывает его опять. Пока они затыкают Курильщика таким диковинным способом, я ловлю образ Рыжей, так потрясший и разозливший его. Высверком — тощая, мальчишеская фигурка. Обтянутые розовой кожей ребра под темными сосками, красный кустик лобковых волос, ноги, руки и почти ничего между ними. Она смотрит на меня, вернее, на Курильщика, вывернув руку, где пониже локтя алеет какая-то болячка, смотрит отрешенно, без малейшего интереса, и облизывает ее. Потом медленно опускает руку и, не пытаясь прикрыться, исчезает в душевой кабинке. Ее переход туда отпечатывается на сетчатке Курильщика покадрово, сотней узких, наползающих друг на друга снимков. Вот что заставило его так мучительно краснеть. Я понимаю, обижен он не тем, что увидел, а реакцией, точнее, отсутствием реакции на свое появление. Это действительно неприятно, когда на тебя смотрят, как на пустое место, не видя. Такое выведет из равновесия и более спокойного человека.

— Она — как животное, — говорит Курильщик, сняв с себя подушку. — Как бесстыжая обезьяна.

— Кошмар, — возмущается Табаки. — Мы напрасно старались, Горбач. Он неисправим. Его можно только убить.

— Его забирают в субботу, — напоминает Горбач сверху. — Не забывай.

— Только этой мыслью и живу. Этой — и еще несколькими. Столь же отрадными, — Табаки смотрит вверх и жалобно спрашивает:

— Какое его собачье дело, с кем она спит, скажи на милость, если даже Лорд этим не интересуется?