Робин Фокс - Наша Рыбка

– Здорово, может, хоть тогда удастся собраться всем вместе!

– Может быть, – ответил я, думая о Ясне. – Ну, я рад, что вы отмечаете… Что сейчас делает Серега?

– Он открывает вино и передает тебе привет, если этот… жест можно счесть за привет. Полина с Тимуром пытаются найти что-то в Тимином рюкзаке – судя по всему, подарки. Григорий помогает мне есть салат. Вот так вот.

– А Петя? – спросил я.

– Петя? Так его у нас нет. Он не приехал.

– Не приехал? – Меня охватило удивление. – Почему?

– Не знаю. Мы думали, ты знаешь. Думали даже, что вы празднуете вместе.

– Мы? Вместе? Нет. Он должен быть у вас.

– Вот так вот. Петя потерялся. Если тебе удастся до него дозвониться, передавай, что мы его ждем.

Это что же выходило? Воронцов не навестил Морозовых? Почему?

Я набрал ему по домашнему, долго никто не подходил, а затем раздался хриплый женский голос:

– Н-да.

– Здравствуйте, с Новым годом. А Петя дома?

– Нету Пети, нету. – Помимо голоса говорившей еще слышался пьяный смех. – Он у бабушки.

И все, быстрые гудки. Рождественский ангел во мне на секунду затаился, что-то неприятно скребнуло, как бывает, когда чувствуешь собственную вину. Сорванный женский голос и гадкий смех на том конце телефона были из другой реальности, совершенно не моей. Будто только что я позвонил в два разных мира, в две отдаленные галактики: одна представляла собой квартиру Морозовых, вторая – что-то склизкое, чужое, наполненное мерзкими хриплыми голосами, – место, где родился и жил Петя Воронцов.

Мне стало стыдно от всего того, что я думал о нем в последние дни. Разве он виноват, что природа наделила его чуть-чуть извращенным сознанием, чуть-чуть извращенной любовью? Что с него взять, если с самого детства он слышал эти странные, противные голоса и этот смех? Нет, помимо них было еще что-то кошмарное в его детстве – иначе почему он ненавидит, когда его спрашивают о прошлом?

Я позвонил на городской телефон его бабушке. Она передала ему трубку, как всегда назвав его «Петр», – странное имя, оно ему не шло.

Сейчас мне трудно вспомнить, о чем мы говорили. Голос у него был какой-то отстраненный, и мои попытки узнать, что заставило его проводить праздник у бабушки, вместо того чтобы поехать к друзьям, не увенчались никаким успехом. Моя жалость к нему быстро сменилась раздражением – он говорил со мной так, будто за мной и правда числилась какая-то вина или я его чем-то оскорбил. Сознаюсь, я не звонил ему некоторое время, не виделся с ним, – но и он мне не звонил и не предпринимал никаких действий, чтобы встретиться.

В общем, не понимая, придумываю ли я сам окраску Петиным интонациям или все-таки слышу их, я сухо с ним попрощался и пошел гулять с Собакой.

На улице было светло почти как днем оттого, что падал снег и со всех сторон взрывали ночь разноцветные всполохи фейерверков. Везде, во всех дворах кричали дети. Собака нюхала мутный, едко пахнувший воздух, вздрагивала от хлопков, но шла рядом со мной смирно, хотя я не держал ее на поводке.

– С Новым годом! – заорала мне прямо в лицо обходившая меня компания. Собака гавкнула.

– С Новым годом, – ответил я.

– С Новым годом! – послышались крики чуть дальше.

У людей были жутковатые лица, подсвеченные розово-рыжими огнями горевших фейерверков, всеобщая радость казалась немного безумной.

Еще я запомнил старушку в длинном потертом пальто и меховой шапке. Она стояла возле одного из подъездов и, щурясь, очень зло глядела по сторонам, в особенности на молодых женщину и мужчину, которые со смехом и визгами валяли друг друга в снегу.

– Какой срам, какой срам, – шептала она, произнося слово «срам» желчно и отчетливо, будто получала от его звучания наслаждение. – Какой срам!

Я ускорил шаг, завернул за угол дома – там было потише, вынул айфон и опять набрал Пете. Вообще-то я не надеялся, что сеть будет свободна, но услышал длинные протяжные гудки.

– Да? – раздался Петин голос.

– Снова я. Я пригласил всех к себе второго числа.

– Зачем?

– Да просто так, потусоваться. Ты имеешь что-то против?

– Нет, с чего бы.

– Придешь? – спросил я, снова удивляясь его холодности.

– Приду, – без энтузиазма, но и без раздумий ответил он.

– Я… – начал было я и замялся: на самом деле я собирался заговорить не о себе, а о Ясне, и мне показалось, что он это понял. – Ладно. Приходи второго утром, купи по дороге еды.

Ясна.

Стало уже невыносимо. Я устал думать, представлять, вспоминать ее. Мне необходимо было увидеть ее хотя бы еще раз, хотя бы последний, даже несмотря на то дурацкое ощущение, что я больше ее не встречу.