Елена Чижова - Преступница

Теперь, оказавшись в квартире, которую про себя она назвала логовом, Маша прислушивалась растерянно. Тихой тенью Успенский ходил в соседней комнате, кажется, прибираясь. До Машиных ушей доносилось шуршание и бряканье. Наконец, возникнув на пороге, он улыбнулся виновато: "Пусто. Все выпито и съедено, так что - ближе к делу".

Кривая улыбка была знакомой, и Маша поборола себя. Она выложила на стол листки с набросками. Привычно, словно дело происходило за кафедральной загородкой, профессор уселся напротив и приготовился слушать. Она докладывала тихим голосом, ясно формулируя промежуточные выводы, и, следя за ее мыслью, Успенский отгонял свою, сверлившую мозг. Сознание, затуманенное водочными парами, сосредоточилось на женщине, пришедшей к нему в дом. Она явилась по доброй воле, и звериное нутро, выпущенное из институтской клетки, нашептывало скверные слова.

"Ты водку пьешь?" - он спросил, прерывая течение ее мысли. Маша запнулась: "Н-нет... Да. Не знаю". - "Жаль, - он сказал, - я мог бы сходить". Маша молчала, перебирая листки. Слова, написанные ее рукой, больше не складывались в мысли. "Хорошо, сходите". - Она подумала о том, что, выходя на улицу, он переоденется во что-то, скинет серую шерсть. "Магазин в доме, на первом этаже. Как к себе в погреб", - пьяно попадая руками в рукава, он натягивал крашеный тулуп. Дорогая дубленка, в которую профессор облачался, отправляясь на работу, висела на вешалке - с краю.

Закрыв глаза, Маша представляла ясно: серое, торчавшее из-под вывернутых нагольных пол. Так выходило еще страшнее: волк в овечьей шкуре, к которому она добровольно явилась в дом.

Входная дверь хлопнула: он возвратился. Сбрасывая овечью шкуру, Успенский бережно перекатывал бутылку из ладони в ладонь. "Выпей, порадуй мальчика", - привычно и ловко свернув пробку, профессор вывел странным, протяжным говорком, и черты его лица, обращенного к Маше, обострились, молодея. Она поднялась и, оглядевшись, нашла простой стакан. "У вас в доме, что, нет рюмок?" - Маша подняла к свету, как маленькую подзорную трубу. Сквозь грани, подернутые разводами, свет просачивался с трудом. "Не знаю, - он ответил. - Зинка разбила - баба с норовом", - он причмокнул, Маше показалось, восхищенно, и опрокинул в самое горло.

"Знаете, - Машины губы дернулись, - мне легче, когда вы - в человеческом облике". Туман, застивший его глаза, расходился медленно: "В человеческом? - Успенский усмехнулся угрюмо. - Это можно", - подцепив вилкой, он тянул из миски длинные капустные пряди. Голова, запрокинутая назад, приноравливалась ухватить зубами. Протяжный говорок исчез, как не бывало. Упершись глазами в стол, он пережевывал сосредоточенно.

"Будь ты дурой, - профессор поднял тяжелые глаза, - одной из этих, - он презрительно махнул рукой, словно за окном, на близких крышах, сидели несметные стаи дур, похожие на голубей, - я решил бы, что тебе от меня чего-то надо. Ну, не знаю, чего там добиваются дуры - зачеты, оценки, аспирантура. С оценками ты справляешься сама, аспирантура - дело решенное, кроме того, ты - не дура. Что?" - глазами, подернутыми горечью, он смотрел внимательно и угрюмо. "Неужели к вам приходят только по нужде?" - Маша взялась за стакан. "По нужде? - он переспросил и мотнул головой, как будто соглашаясь. - Вот именно. Ну, какая же - у тебя?" Отставив стакан, Маша принялась собирать бумаги, разложенные по столу.

"Шестого апреля, когда мы - в вашем кабинете, вы рассказали мне, что дали клятву..." Она замолчала, не зная, как продолжить. "И что?" - Успенский спрашивал, не опуская глаз. "Все - значит все. Я - женщина. Почему для меня исключение?" - "Женщина? - Он хохотнул, отталкивая капустную миску. - Значит, надо понимать, ты на меня обиделась?" - "Нет. Какая разница... В общем, я пришла, а дальше - дело ваше". Поднявшись, Успенский заходил по кухне, заглушая помехи. Мозг, тронутый водочным духом, обретал ясность. Скверные слова, поднимавшиеся из-под спуда, канули в глубину. Вместо них ходили мысли, выкрашенные другой скверной, рядом с которой меркли любые слова.

"Нурбек?" - Успенский прикидывал про себя. Будь перед ним другая, стратегия декана выступила бы прозрачно. Теперь, оглядев внимательно, он подумал, что получается кривовато. Замышляй декан против него, эту он вряд ли уговорил бы. "Хотя, мало ли, кто знает..." Три года, определившие остальную жизнь, научили главному - по гнилостной логике зоны сойтись могло и так.

В том, что декан ненавидит люто, сомнений не было. Человек бывалый, Успенский по-своему объяснял природу этого чувства. К тому, кто бывал, объяснение приходило само. Закон природы, который Успенский вывел в далекой юности, гласил: все, оставшиеся в живых, делятся на две неравные части. Сидельца он определял с одного взгляда. Ходившие по другую сторону так же безошибочно чуяли его самого. Запах мерзлой земли, въевшийся в его плоть, достигал их трепещущих ноздрей.