Елена Чижова - Орест и сын

Теперь он примостился бочком и уперся ногами в медное кольцо. Приложив к холодной стене разгоревшееся ухо, Чибис готовился обдумать. За стеной ходили — под самой квартирной дверью. Он замер, прислушиваясь. Мешали комнатные помехи. Шаги внезапно смолкли. Тишина, окружившая Чибиса, наваливалась тяжестью старых пальто. Бочком он сполз с сундука, подкрался к двери и отомкнул.

На лестничной площадке, прислонясь плечом к стене, стояла поразительно красивая женщина. Она сделала шаг и, встав перед открывшейся дверью, обежала лицо Чибиса быстрым, тревожным взглядом. Темное напряжение, застывшее в ее глазах, бросало на веки выпуклые тени. Голос отца пробился сквозь портьеру, и глаза, метнувшись в сторону, выпустили Чибисово лицо.

“Он дома?” — она спросила счастливым шепотом, и Чибис кивнул. Женщина двинулась вперед, и он посторонился, пропуская. В прихожей она быстро сняла пальто, набросила на вешалку и шагнула к двери. Пальто соскользнуло бесшумно. Покосившись на злобных старцев, сплотившихся вокруг вешалки, Чибис поднял его, вывернул шелковой подкладкой и положил на сундук.

В комнату он вошел следом.

Она остановилась у двери, словно решимости хватило на два шага. Стоя за спиной, Чибис видел лопатки, сведенные под темной блузкой, и тяжелую каракулевую шапку. Отец обернулся, и, поймав его глаза, женщина заговорила нежным и мелодичным голосом: “У вас странная парадная. Я раньше не встречала. Давит. — Шапка тянула голову назад. — Кажется, мне стало плохо, а потом дверь открылась, — она одолела слово в два дыхания, — и вышел мальчик...” — “Антон”, — подсказал Павел Александрович, и женщина кивнула благодарно.

Павел Александрович смотрел на Ореста, ожидая. Тот молчал, и Павел продолжил вежливо: “Я с вами согласен. Эта лестница действительно странного, прямо-таки загадочного свойства: вы идете вверх, — он подмигнул Антону, — а вам кажется, будто вас тащит, прямо волоком тянет вниз. Кстати, Орест, ты не знаешь, что там, в местной преисподней, — подвалы?” Орест Георгиевич пожал плечами и отошел к окну. Пальцами он оттолкнулся от подоконника и двинулся в обратном направлении.

“Сказать по правде, мне это свойство лестницы даже отчасти нравится, — Павел Александрович провожал глазами идущую мимо фигуру. — Существует же лестница Якова, почему не быть лестнице Ореста? Тебе не надоело кругами ходить? — он спросил особенно вежливо. Не дождавшись ответа, легонько взмахнул кистью. — Ходит, ходит и кружит по сторонам... А здесь, в квартире, вы что-нибудь особенное ощущаете?” Лицо женщины порозовело.

“Ощущаю, — неожиданно и резко ответил Орест Георгиевич, — очень хорошо ощущаю. Квартира изрезана. От прежней отхватили половину — со стороны черной лестницы. Раньше было два выхода”. Маска исчезла с его лица, как будто воск растаял, и оно приобрело темный, илистый цвет. Павел Александрович глядел внимательно: “Нет правды на земле, но правды нет и та-та... Не помню, то ли выше, то ли ниже, впрочем, это все равно... Может, мы все-таки присядем и познакомимся?” — “Мой друг — Павел”, — Орест Георгиевич сказал тихо. “Меня зовут Светлана”, — женщина откликнулась.

“А мы живем в новом районе, в Гавани. Говорят, из северных — самый лучший. — Инна смотрела на женщину. — Там по лестницам не ходят. Везде лифты”. — “Правда? — Павел Александрович заговорил напряженно. — Ну, и как район, каковы жители?” Инна не ответила.

“Давайте чай пить”, — предложил Чибис.

“Что касается правды, — голос Павла смягчился, — пока Антоша накрывает, могу рассказать вам верный способ, как поменять одну правду на другую. Вот вам рецепт из египетского прошлого”.

Чибис слушал, не трогаясь с места.

“Жил да был человек. В наших благословенных краях зваться бы ему Иванушкой-дурачком, а в ихних был он фараон-еретик, и звали его, если не ошибаюсь, Эхнатон…” — “Да, да, я знаю. Нам рассказывали…” — женщина поддержала радостно. “Неужели?” — Павел Александрович переспросил с интересом. “У нас в институте. Я в Механобре работаю. К нам приходит такой… — она подобрала слово, — ученый. Читает лекции. Этот ученый, он так интересно рассказывал: мне самой захотелось стать египтянкой. Конечно, всех не упомнишь, но этого я запомнила — Эхнатон”.

“Замечательно. Впрочем, имя — не суть, но суть иногда затемняет. И решил он бороться со старой правдой верховных жрецов за свою новую, еретическую правду, — Павел Александрович говорил нараспев. — Я не очень высокопарен? — он спросил, словно спохватившись. — Так вот, этот фараон их победил, причем не какими-нибудь колесницами или казнями, а одним росчерком пера. — Павел выписал на стене загадочную закорючку. — Представьте, издал указ, запрещающий писать слово правда старым знаком, которым писали жрецы, и ввел свое, новое правописание. Каково?” Он оглядел стену победно, словно стена была белой, и надпись, сделанная его пальцем, осталась на извести.