Катарина Масетти - Не плачь, Тарзан!

Я много работал, ездил в командировки, консультировал областное правление. Обновил свой гардероб и отремонтировал ванную, полагаясь на вкус Шарлотты: теперь стены украшала мозаика из черного стекла с небольшими вкраплениями желтого, а шкафчики были сделаны из редких пород дерева. Потом Шарлотта надолго уехала за границу.

Мариана никогда сама не звонила, однако на мои звонки чаще отвечала дружелюбно, если не радостно. По крайней мере, если не была чем-то рассержена. Я знаю, что ей нравилось говорить со мной. Мы могли трепаться часами, но только я собирался спросить, когда мы увидимся, как тотчас что-нибудь случалось. Наверно, мой вопрос выползал из трубки в виде гигантского облачка с фразой из комиксов, прежде чем я собирался произнести его вслух, потому что она всегда успевала за несколько секунд предупредить его: «Ой, ладно, пока, а то у меня сковорода на плите, Билли в ванне сидит, к Белле пришла подруга, которую пора проводить…» Каждый раз она придумывала новые оправдания тому, почему мы не можем быть вместе, одно другого неубедительнее.

Ей ужасно не хотелось со мной встречаться. Надоел я ей своими возвышенными речами. Тут и думать нечего.

В один прекрасный день я оказался в ее подъезде. Воровато оглянувшись, погладил пальцем табличку с надписью: «Манфельдт», висевшую в стеклянном шкафчике среди имен других жильцов с нижних этажей. Я сел в лифт и нажал кнопку, мурлыча что-то себе под нос, как будто езжу на этом лифте каждый день.

Затем снова спустился вниз.

И снова поднялся наверх.

Выйдя из лифта, я состроил веселую беззаботную мину и позвонил в дверь. Было около половины шестого, в это время они наверняка дома.

Дверь открыл мужчина средних лет. Он был одет в джинсы и светло-голубую рубашку, выглядел он немного небрежно, но это была милая небрежность, отдававшая какой-то французской искушенностью. Непричесанные волосы, ярко-голубые глаза — хотя, может, они казались такими из-за рубашки. На ногах у него были сандалии, хотя за окном стоял ноябрь. Он вытер руки кухонным полотенцем и приветливо посмотрел на меня.

Может, у Марианы есть брат? Или она успела завести себе нового любовника?

— Здравствуйте, — сказал мужчина.

Я пробормотал, что я приятель Марианы, вот проходил мимо, решил проведать ее.

— Она вышла в магазин, — сказал мужчина. — Но скоро вернется. Может быть, вы подождете ее здесь? — Он протянул руку. — Меня зовут Мике.

Белла Чао, конечно, рассказала мне, что звонил папа. Она утверждала, что он переплыл семь морей и набрал для нее корзину жемчужин, на этом месте мне стоило задуматься: семь морей — это действительно в духе Мике. И если бы у Йенни голова не была занята Зорро и Йонте, она наверняка сообщила бы мне, что разговаривала с Мике в тот вечер. Он спросил ее, кто такой мороженщик, на что Йенни коротко ответила, что понятия не имеет, посчитав, что Мике не в своем уме. В последний раз она видела его именно в таком состоянии.

В тот раз, около двух лет назад, Йенни была у меня, когда Мике излагал нам свою теорию о том, как надо защищаться от нового типа излучения, он называл его дельта-излучением. Пощупав ее плащ, он сказал, что на крайний случай этого достаточно, но, если дело будет совсем плохо, на руки надо надеть полиэтиленовые перчатки. Это было за день до того, как он ушел.

Итак, ноябрьским вечером мы вернулись из детского сада очень поздно. Было родительское собрание, а потом я долго искала варежки Билли. Насморк у него разыгрался сильнее обычного, а на улице стояла минусовая температура, пришлось одолжить пару варежек из ящика с забытыми вещами. Они были рваные, и маленькие шершавые ручки Билли стали иссиня-красными, Белла почему-то вдруг страстно захотела иметь очки и ныла об этом всю дорогу домой. Мы не успели купить продуктов, устали, замерзли и проголодались.

Мы вышли из лифта и тут же споткнулись о какого-то длинного человека, который спал прямо посреди лестничной клетки, положив под голову пальто вместо подушки. «Черт! — только и подумала я. — Наверно, бомж. Или наркоман. Как бы провести детей в квартиру, чтобы не разбудить его?»

И тут он встал с таким видом, словно только и ждал нашего появления. Это был Мике.

Белла сразу все поняла. Она взвизгнула и уткнулась ему в колени. Он легко поднял ее на руки, как куклу, встал и улыбнулся.

Я не могу описать все те противоречивые чувства, что боролись во мне и в конце концов привели к короткому замыканию. Какая-то часть меня по-прежнему боязливо обдумывала, как бы провести детей мимо, не разбудив его. Но одновременно во мне росло ощущение большого, горячего, золотистого счастья. Я больше не мерзла. Улыбнувшись, я сказала: