Антон Уткин - Крепость сомнения

Все помолчали, как бы решая в уме, много это или мало – каждая пятая крыса – и что это может значить для человечества.

– Это нормально, – сказал наконец Петруччо. – Я вот слышал про другой эксперимент. Там вот в чем дело было. Взяли какую-то компанию, но не промышленную, а то ли консалтинговую, бумажную, в общем, и попытались понять, за счет чего она работает. И вот оказалось, что по-настоящему работает там только двадцать процентов, а остальные восемьдесят просто получают зарплату. То есть убери ты эти восемьдесят процентов – и компания продолжит работать как ни в чем не бывало. Но это еще не все. Когда действительно убрали восемьдесят процентов, то оставшиеся двадцать тотчас распределились в той же пропорции: из них, если считать их за сто, тут же выделились двадцать процентов, которые взвалили на себя всю работу, а оставшиеся восемьдесят расслабились. То же самое, в сущности, что и у этих твоих крыс.

– Да, – сказал Николай, – очень похоже. Это закон, наверное, такой. Если взять теперь те пять крыс, которые нажали, и повторить все снова, то, получается, кто-нибудь из них уже бы не нажал. – Он подвинул свою чашку к самовару и резко открыл краник, так что струя воды вырвалась и ударила о ее дно, разбрызгивая горячие капли.

– То есть, – сказал Аркадий, – одна пятая человечества всегда находится на передовых позициях, а остальные просто живут.

– Не просто, – поправил Галкин, уколов перстом эфир, – а в резерве главного командования.

– Темперамент рождает граждан, – заметил Аркадий.

– А вот и нет, – не согласился Николай. – В любом первобытном обществе все свободные были гражданами, а рабы имели такие права, какие нам только снятся. Попробывали бы они быть там не гражданами – сдохли бы в канаве. Организация общества была такая. Ну а у нас в современности граждане остаются в меньшинстве и в изоляции. Эдакие смешные чудаки, которые всем мешают. А у нас так вообще они становятся изгоями – вроде этих академиков, которые, как уверяет нас телевидение, ушли от государства жить первобытно. Спрос на них только в суровую годину. Тогда общество о них вспоминает, и они идут и защищают неграждан, сиречь население, чтобы те могли потом опять предаваться своим милым бытовым заботам и вытекающим из них удовольствиям. А смысл-то, как мы только что слышали, не в стремлении к удовольствию, а в отсутствии страданий.

– А если бы одна осталась, – спросила Иванова, – тогда что?

– Что? – удивленно повторил Тимофей, до этих пор задумчиво листавший прошлогодний номер «Вокруг света». Не только он, но и все не сразу поняли, что она спрашивает про крысу.

– А вот то, что в России сейчас ты видишь, на родине нашей прекрасной, на Руси Святой, то и было бы, – отвечал он, уже не вполне трезвый. – Сидит эта самая крыса и бесконечно кончает, а мы все ждем, когда же наконец она сдохнет или мы, чтобы больше этого не видеть.

– Да, – с примирительной печалью вздохнул Николай, – не наделена крыса свободой воли.

– Ну, во-первых, как мы только что слышали, наделена, – возразил Тимофей, – а во-вторых: просто, может, это ее выбор такой. Ее свободной воли. Так что нам... тпр-у-у... просто не повезло. Не та крыса осталась у кормила оргазма. – Он приподнял ближайшую бутылку и уставился на этикетку. – «Волшебная сила женьшеня с вами каждый день», – прочитал он девиз этой марки. – Хм. Хм-хм. Каждый день, – подчеркнул он, поставил бутылку на место и вздохнул. – Э-эх, и изменилась же Москва. За то и боролись, в землю ложились. Ну, может, не с любой стороны, но есть, есть выбор. И водочка семидесяти сортов, и рыбка – всего и не перечтешь. Но одно условие, как раньше в рекламе говорили, на заре демократии, одно условие, хи-хи. Хи-хи-хи. Мы же теперь господа. Это раньше, при царе-то горохе, одни дворяне там с адвокатами господами были. А теперь – все. Все господа-господа. Заслужил народ такую честь. Ах нет, вру: вояки только не господа. Товарищами остались. Чудаки. И удивляться нечему: тяжело там плюрализм прививается. Это ничего, что есть нечего – все же господами-то оно легче. Легше. Потому как достоинство блюдем. Может, я сирот вчера ограбил, по миру пустил, может, компаньона на тот свет спровадил, череп ему продырявил. Да мало ли чего? Может, из фонда благотворительного деньги на свой счет перевел. Я, понимаешь, рубашечку модную надел, гаврилочку повязал, мобильничком поигрываю, как кистенем. Я уважения к себе требую от государства этого. За руку-то, чай, не ловили? Ну и ладушки. Вот и будьте добры. Э-эх – одни ЖЭКи еще держатся. Там всем метлой в харю. Без разбора, так сказать, званий. Мы теперь как в Америке Латинской: там ведь как? Чуть усы отпустил – сразу или полковник, или доктор. Одни доктора с полковниками да чернь презренная. На ламах патлатых ездит лук полковникам продавать. Хоть и нищета, зато полковник. А с этого, спросим друг друга по чести, с этого полковника – чего взять? Полковнику, дело известное, никто ничего – ни-ни. Не пишет никто полковнику...