Антон Уткин - Крепость сомнения

Сначала Тимофею казалось, что Сутягин над ним издевается. Он не сводил с него подозрительного взгляда, но тот невозмутимо продолжал:

– Все согласились платить бандитам, терпеть этих чиновников, терпеть, что зарплату не платят, пенсии эти смешные терпеть. Ну ладно, стариков оставим. Но у них же дети, взрослые дееспособные люди. Достоевского, небось, читали. Визбору подпевали... Все, все согласились играть по этим правилам. И зажила наша незлобивая родина по законам зоны. За это, что ли, боролись? Можно же было все это бойкотировать. Кто испугался, кто не захотел шанс упускать. Ну правильно, – возразил он сам себе, – живем-то один раз. Да и голова одна.

– Ну и где ты теперь? – усмехнулся Тимофей.

– Ну, – тоже усмехнулся Сутягин, – я здесь не из-за них. А если бы все отказались играть по этим правилам, объединились... Воля же есть. Кто мешал? Разве кто-то мешал?

– Зато хоть гражданской войны не случилось, – сказал Тимофей.

– Да можно было и без войны, – возразил Сутягин, – на самом-то деле. На худой конец, как в пятнадцатом-то веке предки говаривали, «разбрестись розно». «А людишки разбрелись по иным местом кривды ради да от потугов не по силе». Шли б сюда...

– Ну уж это, извини, толстовская утопия, – перебил его Тимофей.

Сутягин покачал головой:

– Подумать только, сколько людей умерло, а сколько не родилось, оттого что кому-то захотелось иметь собственную нефтяную вышку. А они же в одних школах с нами учились. Книжки те же читали... А? И стало мне казаться, что nul dei еxist*. Понимаешь?

Тимофей кивнул.

– Думал я всегда, что ничего нет сильнее здравого смысла. А оказалось, что здравый смысл – это тоже форма идеализма, и весьма опасного...

Сутягин помотал головой, словно освобождая шею от петли наваждения.

– А здесь детки у вас, значит, пасутся?

– Ну да. Такой у нас тут, если угодно, неправительственный летний детский лагерь... Смешные они такие. Одна девочка, например, призналась мне, что хочет стать русалкой. Неандертальцы и кроманьонцы, то есть мы, если не ошибаюсь, одно время существовали вместе на земле. Сосуществовали. Потом природа сделала свой выбор. Такой уж человек хищник. Никого не осталось. Эльфы. А тоже ведь сосуществовали. Вот бы часть человечества мутировала и превратилась в русалок. Или в эльфов. Будем как солнце, станем как эльфы. И пусть природа опять сделает выбор. Представляешь, дорожный знак придумают: «Осторожно, эльфы».

– Да уже есть такие, – сказал Тимофей, – «дети индиго».

– Слушай, – оживился вдруг Сутягин, резко поворачиваясь к Тимофею. – А может, они не видели, как солнечным утром в начале лета молочник из Черепкова объезжает дома?

– Видели, – с досадой возразил Тимофей. – Все они видели.

Солнце давно уже провалилось за хребет. В сумерках очертания построек слились воедино, и лагерь юного костровика и впрямь стал похож на крепостицу дикого фронтира. На темно-синем небе проступили черные кроны деревьев. Отдельные звезды, запутавшиеся в ветвях, повисли на них драгоценными плодами.

– А Сириус? – спросил Тимофей.

– Сириус – это серьезно... Мы когда-то давно, в университете еще, отдыхали на море, около Утриша. И как-то там в шторм сел на мель сухогруз, и мы пошли на него посмотреть. Там берег высокий в море обрывается, и его уже было видно, этот сухогруз, уже даже бревна видели, которые он вез, всякие детали, а название никак не удавалось прочитать, и все шли мы и шли, и вот уже отдельные буквы можно стало разобрать, а слова все не получалось. Только когда совсем близко подошли, оказалось: «Сириус». И мы договорились, что это слово станет нашим паролем. Что бы в жизни дальше ни случилось, вместе мы или нет, этот козырь бьет все. Если один передает другому это слово, то этот другой все бросает и спешит на встречу. Как будто до этого была как бы игра, а все настоящее там... Лермонтов как-то написал загадочное стихотворение, никто его понять не может: «Есть речи – значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно. Как полны их звуки безумством желанья, в них слезы разлуки, в них трепет свиданья. Не встретит ответа средь шума мирского из пламя и света рожденное слово; но в храме, средь боя, и где я ни буду, услышав, его я узнаю повсюду. Не кончив молитвы, на звук тот отвечу, и брошусь из битвы ему я навстречу...» Так что Сириус.

– Как хочешь, – сказал Тимофей, – опять утопия, фантазерство. Не верю я в эти сказочные договоренности. Жизнь все заносит пеплом, и все клятвы становятся бесполезны, потому что живут они коротко, пусть и ярко: как снежинки – в полете.