Василий Белов - Кануны

Он поднялся наверх в мезонин. Сопронов, красный и непроницаемый, ходил по комнате и даже не оглянулся на Степана Ивановича.

— Что же, Игнатий Павлович. — Лузин спокойно положил на стул пыжиковую шапку. — Я думаю, надо собрать ячейку, поговорить…

— А о чем говорить? — огрызнулся Сопронов. — Нам говорить не о чем…

— Найдется о чем!

— Ты почему от меня скрыл, что пришла бумага на Пачина?

— Я этого не скрывал. Решение губисполкома пришло третьего дня, а ты меня насчет Пачина не спрашивал!

Сопронов хотел что-то крикнуть, но осекся, в дверях появилась черная голова Митьки Усова.

— Давай, давай, заходи, — сказал председатель. — Где остальные?

— Чичас придут.

Митька долго перекидывал свою остамевшую ногу через высокий порог мезонина, так долго, что напустил холоду, и подошла Дугина. Она поздоровалась со всеми за руку и мужскою походкой прошла в угол. Все молчали. Вскоре послышались голоса и остальных членов ячейки, Микулина с Веричевым. Они, громко разговаривая, поднимались по лесенке, но, почуяв молчание, сразу затихли. Веричев тоже за руку поздоровался с присутствующими.

Сопронов ни на кого не глядел. Он сидел теперь за столом, бледный, играл и постукивал карандашом о столешницу.

Все шесть членов Ольховской ячейки молчали. Дугина курила тонкую дешевую папироску, роняя пепел на длинную юбку. Она сидела нога на ногу, моргала усталыми, блеклыми глазами и не понимала, что происходит.

Веричев, видимо предупрежденный Микулиным, строго и неподвижно глядел на улицу. Почему-то спереди он был очень похож на женщину, тогда как сбоку лицо его казалось большеносым и мужественным. Микулин только теперь заметил это и опять, уже совсем не к месту, улыбнулся. К счастью, никто не заметил этой улыбки. Митька Усов бережно отодвинул далеко в сторону негнущуюся свою ногу в большом, много раз чиненном валенке. И тоже затих, но от непривычки к молчанию он не знал, какое принять выражение лица. Он то насупливал брови и старался глядеть в одно определенное место, то важно отворачивался к окну, то жевал губами.

Степан Иванович произнес:

— Игнатий Павлович, прошу открыть заседание ячейки.

Сопронов вскинул на Лузина водянисто-белые суженные глаза и хрипло сказал:

— Сопронов ячейку не собирал. И открывать собранье Сопронов не намерен.

В мезонине установилось тягостное молчание.

— Так ведь собрались, Игнатий Павлович, — сказал Веричев. — Коли собрались, так надо открыть.

— Предлагаю, товарищи, начать собрание! — Степан Иванович встал. — Капитолина Андреевна, прошу записать присутствующих. Присаживайтесь к столу, записывайте. Есть у нас бумага, Игнатий Павлович?

Сопронов ничего не ответил.

Дугина, откашливаясь, поставила к торцу стола венский стул. Сопронов молча сунул ей бумагу и ручку, отвернулся.

— Товарищи коммунисты, — заговорил Степан Иванович, — троцкистские взгляды и левацкие методы достигли и нашей Ольховской ячейки! Предлагаю обсудить сугубое поведение товарища Сопронова. Его сегодняшние действия бросают черную тень как на нас, местных партийцев, так и на всю уездную организацию. То, что он натворил, не лезет ни в какие ворота…

— А што это я натворил? — Сопронов побелел. — Какую это тень навожу?

— Погодите, Игнатий Павлович, у вас будет возможность высказаться.

— Не буду я перед тобой высказываться!

— Не передо мной, а перед ячейкой. Выскажешься и понесешь партийную ответственность. Товарищи, Сопронов не согласовал вопрос о создании групп бедноты ни с ячейкой, ни с ВИКом. Сегодня он единолично собрал собрание бедноты. Он завалил, запутал и дискредитировал наше общее дело. Считаю необходимым немедля освободить его от обязанностей секретаря нашей ячейки.

Перо Дугиной словно поперхнулось и замерло на полуслове. Лесной объездчик Веричев крякнул. Усов, забыв закрыть рот, вытянул негнущуюся ногу и недоуменно уставился на Лузина. И только до одного Микуленка все еще не доходил смысл сказанного…

— Высказывайтесь, товарищи, у меня все.

Лузин сел и медленно, спокойно оглядел присутствующих. Сопронов то белел, то багровел неподвижным своим лицом, играл карандашом, пальцы заметно вздрагивали. Он по очереди на всех смотрел в упор и уверенно, с легкой тайной издевкой и даже с жалостью к каждому, словно зная что-то свое, что никто, кроме него, не знал.

— Дак это как, Степан Иванович? — Митька Усов загреб пальцами свою черную шевелюру. — Ведь его вроде бы уезд к нам послал, а мы взяли да скинули. Нехорошо вроде бы!