Василий Белов - Кануны

— Считайте как хотите. Скажите…

— Я не буду отвечать на ваши вопросы! — сказал Прозоров.

— Скачков, пиши протокол. Первый вопрос. Что говорил в лесу? Середняку Климову, о земле, о ликвидации нэпа?

— Я не понимаю вас. Что я мог говорить? Не помню, что я мог говорить, тем более о нэпе.

— Значит, не помните. Тогда, может быть, вы вспомните момент у кооперативной лавки… с продажей зерна? Середняком Роговым Павлом Данилычем? И ваши подстрекательские действия в отношении Рогова…

— Какие действия? Я показал газету с постановлением об отмене чрезвычайных мер, только и всего.

— Вот, вот.

— Я ознакомил Сопронова с постановлением правительства, подписанным Председателем эСэНКа.

— А кто вас просил? Вы что, агитпроп? Или, может, зав. избой-читальней?

— Не понимаю… — с мучительной гримасой произнес Прозоров. — С каких пор читать центральные газеты считается уголовным делом? Не понимаю я вас, товарищ Ерохин.

— Поймешь, время придет.

Ерохин резко встал, шибанул ногой табурет и направился к двери.

— Скачков, продолжай допрос!

Дверь сильно хлопнула и распахнулась. «Чертов барин… — ругался секретарь в уме. — Вить, говорить научен, грамотный. Ну, я ему покажу грамоту».

— Меерсон! Где Меерсон?

— Одну минутку, Нил Афанасьевич, — Меерсон спешил по коридору с полотенцем и мыльницей.

— Ты долго будешь красоту наводить? Немедленно займись благочинным! А где этот парень, которого выпороли? Вызван?

Селька был вызван. Он перетаптывался в коридоре, не знал, что делать. Услышав голос Ерохина, он поглядел на свои рыжие, давно не мазанные сапоги, одернул синюю сатиновую рубаху и подошел к секретарю.

— Ты? — Ерохин окинул парня острым оценивающим взглядом. — Заходи.

Они исчезли в «колхозной» комнате. Между тем как Меерсон в комнате ККОВ торопливо жевал хлеб с колбасой, в кабинете Микулина Скачков продолжал допрос. Прозоров сидел нога на ногу, сцепив на колене длинные пальцы и глядя в окно, мимо Скачкова. Рассеянно, односложно он отвечал на вопросы. После того, что произошло за последние сутки, ему казалось смешным и жалким все то, что происходило сейчас. «Какая чушь! — думал он, словно не веря в то, что происходит. — Нелепость… глупо и мерзко… Кто-то написал в уезд о разговоре у осека с шибановскими мужиками. Сообщил и о покупке хлеба у Павла Рогова. Но что в этом предосудительного? Бывший помещик, лесовладелец, социально опасный субъект. Что может быть смешнее? И в чем же он виноват? Неужели только в том, что мыслит о будущем не совсем так, как бывший председатель ВИКа Степан Иванович Лузин, работающий теперь в уезде? Но с Лузиным можно было хотя бы поговорить…»

Скачков встал и прикрыл распахнутую дверь. Но Прозоров, оглянувшись, все же увидел, как по коридору прошел третий член чрезвычайной тройки, Яков Меерсон. Разумеется, это был он. Тот самый близорукий и рыжий, красневший без всякого повода гимназист. Брат черноглазой веселой Жени, с которой он, Прозоров, лежал когда-то в траве, за околицей уездного городка. «Какие странные метаморфозы… — думал Прозоров. — Впрочем, чего же тут странного? Прошло около двенадцати лет…»

— Так. Купил у Рогова хлеб. Почем?

— Что?

— Хлеб, говорю, почем? — повысил голос Скачков.

— Не помню, кажется, по два рубля пуд.

За окном разгоралось спокойное и свежее, светлое и зеленое послегрозовое утро. Слышались овечьи бубенцы, коровы трубили, подгоняемые пастухом. Ласточки чиликали над окнами Ольховского исполкома.

— Подойди подписать протокол, — сказал Скачков, по-домашнему достал вышитый крестиками платочек и высморкался.

Прозоров встал и, не читая, подписал.

— Я могу идти?

— Нет. Поедешь в уезд. А покамест придется тебе одному посумерничать. Только вот куда тебя поместить?

Прозоров побледнел. Не находя слов от возмущения, стыда и особенно от этого оскорбительного «ты», он сжал кулаки. Но, ступая впереди Скачкова, опять расстегнувшего кобуру, Владимир Сергеевич фыркнул, ему почему-то стало смешно.

Еще по росе, к амбару первым пришел дедко Клюшин. Он вынул замок, аккуратно повесил на скобу, открыл двери. Увидев Митьку, подивился:

— Хватит дремать-то, хватит! Вон люди скотину выпустили, самовары ставят.

Митька мотал черной спутанной головой. Не просыпался. Вскоре появился Никита Рогов. Старики сидели на приступке, нюхали табак, не чихая.

Митька же зачихал во сне и проснулся. Сел, продрал глаза.

— Драка-то большая была?