Валентина Гончаренко - Чародей

Уже стемнело, а Юрия все нет. Приготовила постель на лежбище, прошла в учительскую к машинке… Вернулась в комнатку… Не работается, не спится. Но все-таки заставила себя лечь, даже задремала. Юрий неслышно разделся, неслышно сходил в душ, который смастерил в сарае и, прохладный, вытянулся рядом. Я радостно обняла его и хотела встать, чтобы накормить ужином. Он сказал, что поужинал у матери, и с видимым удовольствием уложил голову ко мне на колени.

— Скучала без меня? Я тоже. Там накопилась гора работы… Денька на два — три… Я поднажал и сделал за день, до ночи вкалывал… Мать и сестры не пустили без ужина… Да, они вечером пришли… и в атаку… Еле отбился… Сказал, чтоб попридержали языки… Еле дотерпел… Думал, умру, так хотел тебя видеть…

Я наклонилась над ним: "Я верю: я любима; для сердца нужно верить. Ты, милый мой, не можешь лицемерить. Все нравится в тебе: желаний буйный жар, и ласки смелые, и слов бесценный дар, день в плавках и босой, и утренняя резвость, и мужественных губ убийственная нежность…"

Он не смог скрыть растерянности и недоумения, но, целуя, похвалил:

— Прекрасно! Чудесно! Превосходно! Я бы не решился соперничать с Пушкиным…

Мое "творчество" не вызвало у него восторга, и у меня пропала охота удивлять его другими, заготовленными сегодня опусами… Стыдно стало за себя…. Для него Пушкин — святыня, переделывать его — святотатство, кощунство, смертный грех, и я их совершила, не ведая глубины своего падения…

В эти же дни мы пережили первую и единственную ссору. Юрий сказал, что в августе нужно сделать новый забор вокруг школьного двора. Колхозу не до нас. Дувал не годится. Кирпичей не достать. — Придется самим наделать. За август наделаем и высушим. В сентябре с ребятами сложим стенки решеткой с зазорами в треть кирпича. Решетка мне не понравилась. Кирпичи саманные, без штукатурки некрасивы, а как оштукатуришь решетку? Забор нужно делать сплошной стенкой. Ее и оштукатурить можно и побелить. Совсем другой вид.

— Как в тюрьме, — съязвил Юрий.

— Решетки тоже в тюрьме. Ты к ним больше привык, что ли?

— К чему я привык? — взревел Юрий. — Дура безмозглая! Думай, что говоришь! Дрянь!

Я взвилась от возмущения и умчалась, не глядя на ночь, к маме. Вообще — то я человек не капризный, обидеть меня трудно. Не устраиваю скандалов, могу упрекнуть, больше переношу в себе, но в этот раз я ночью бросила его одного и улеглась на своей кровати в директорской квартире. Мама уже спала, она ложится рано. Я на цыпочках прошла в комнату, залезла под простыню и, сдерживая всхлипы, уткнулась лицом в подушку. Через время как-то забылась, прикорнула… Какая- то тревога подняла меня. Боже, что я натворила! Он хочет забыть, вычеркнуть из жизни свой плен, концентрационный лагерь и весь ужас, связанный с этим, а я грубо, дубиной саданула в незаживающую рану и убежала, видите ли, оскорбленная. Взметнулась снова и бегом к нему. По звездам, по прохладе определила, что скоро рассвет. Юрий не спал, окно нашей комнатки светилось. Натянутая марля трепыхалась от сквозняка. Значит, дверь в коридор тоже распахнута. Прошла осторожно в комнатку.

Юрий сидел на постели. Рядом на полу стояла пепельница, полная окурков. Дыму — не продохнуть, сквозняк не помогает. Увидев меня, он шутовски бухнулся на колени, опрокинул пепельницу себе на голову и, косолапя руками, пополз ко мне, стряхивая с волос разлетавшиеся окурки. Дополз — и я взмыла вверх. Близко- близко его глаза, в них клокотала бешеная боль. Меня захлестнула волна глубинной материнской жалости: немедленно загладить свою вину, избавить его от мук, защитить от них, изгнать прочь недопонимание и грубость, вернуть доверие и нежность, нечаянно потерянные нами при ссоре. Я подняла руки, чтобы обнять его за шею, он дернулся, не позволяя, и почти сбросил меня на постель. Сам свалился рядом и лег ко мне спиной. Тронула его за плечо. Напрягся выжидательно- тревожно, будто рядом зашипела змея. Ласково погладила голое плечо. Дескать, не бойся, слез не будут, упреков тоже, забудем все недоразумения. Он не шевельнулся. Мягко нажала и положила его на спин. Нежно поглаживая и похлопывая, я обласкала все его большое мускулистое тело, а шрамы и рубцы от ран обцеловала, прикладываясь к ним как к святыне. И шептала, шептала, самозабвенно и горячо, обволакивая его красивейшей и нежнейшей любовной чепухой. Искренние слова приходили сами собой, я не мешала их теплому потоку, охваченная жгучим желанием смягчить ожесточившееся сердце чародея, унести прочь озлобленность и обиду, дать умиротворение и покой, вернуть взаимопонимание и любовь. Он обмяк, расслабился, как- то расплылся, будто внутренние застежки и завязки постепенно одна за другой расстегнулись и развязались. Под гипнозом убаюкивающего шепота он таял и млел, отдавшись моим рукам, и незаметно для обоих заснул Успокоенная, и я заснула, прижавшись к его боку. Пробудилась и в этот раз поздно от крикливой суматохи, доносившейся со двора.