Анна Матвеева - Есть! [litres]

Гриша зажмурился и поставил под витиеватой подписью Бурмистрова свою маленькую закорючку, напоминавшую покосившийся твёрдый знак.

Это был первый в его жизни самостоятельный выбор. Ангел-хранитель облегчённо смахнул со лба золотистый локон, и Грише сполна отвесили удачи и везения.

– …Прыщи, мой милый, это молодость, – сказала Нателла, отхлёбывая ароматный кофе и деликатно вылавливая из чашки розовый лепесток. – Вкусный кофе!

– Фушон, – пискнул Гриша, раздосадованный тем, что не говорил, кажется, ни слова ни о каких прыщах. Впрочем, зачем говорить – вон они, проклятые бубоны, алеют в зеркале и видны аж за несколько метров!

Нателла поставила чашку на стол и решительно дёрнула ворот блузки – так мужчины расслабляют узел надоевшего галстука. В Нателле была всего лишь капля восточной крови, но именно эта капля определяла общее направление живого потока. Гриша так и не решился спросить у неё в тот странный день, откуда она явилась и почему выбрала именно его дверной звонок: хватило того, что она явилась и выбрала. Лишь в первую годовщину брака, отменив по такому случаю железное правило не кашеварить дома, Гриша поинтересовался:

– А всё-таки: откуда ты тогда взялась?

Нателла торопливо обваливала куриные печёнки в миндальной крошке и, не отрываясь от процесса, пробормотала:

– Мы поспорили с девчонками, что я зайду в любую квартиру, и мне дадут там кофе.

Гриша замер. Нателла могла выбрать любую дверь в доме – но выбрала ту, за которой был он, Гриша! Они могли никогда не встретиться, но встретились, и теперь вместе готовят праздничный ужин: тёплый салат с куриной печенью, суп-пюре из кинзы с картофелем, кручёный шашлык с диким рисом, похожим на разлохмаченные семечки, и шоколадный торт с малиной.

Гриша отлично помнил своё первое блюдо, приготовленное под строгим приглядом шефини – отставной заводской поварихи Галины Павловны, коротающей тягучие пенсионные дни в УПК.

– Это самое, дети, сегодня мы будем готовить, это самое, – первым делом сообщила она старшеклассникам, собранным со всего района. Между прочим, среди девочек здесь были вполне пристойные экземпляры. Один такой экземпляр, белокурый и худенький, громко хихикнул, и Галка-Палка, как её вполне предсказуемо прозвали упэкашники, тут же покраснела и разозлилась:

– Я им, это самое, пришла учить готовить еду, а они, это самое, хихикают… Я, может, не мастер говорить, но научить вас готовить, это самое…

Тут она, бедная, окончательно запуталась и сама засмеялась – веселее блондинистого экземпляра.

– Давай вот ты, – отсмеявшись и вытерев слёзы, Галка-Палка поманила пальцем Гришу. – С тебя начнём. Будем, это самое, готовить омлет.

Гриша вышел вперёд, к учебной плитке, и уткнулся носом в сиротский набор продуктов, выложенных на столике: яйца, молоко, маргарин.

– Берёшь, это самое, яйцо, – поучала Галка-Палка, – и разбиваешь его о краешек, вот так…

Гриша покорно разбил яйца в мисочку, вылил туда же строго отмеренные четыре столовых ложки молока и принялся взбивать смесь венчиком. Галка-Палка смотрела на него влюблённым взглядом юной девушки, класс замер, а Гриша лихо всыпал взбитому омлету соль на рану, разогрел сковородку и вылил туда смесь таким эффектным движением, что Олег Бурмистров, кажется, даже присвистнул.

– Дома готовим, да? – обрадовалась Галка-Палка.

Нет, Гриша не готовил дома – мать подпускала их с отцом к кухне, лишь если требовалась грубая и неквалифицированная мужская сила. Мать была неплохой стряпухой, но так ревностно относилась к делу приготовления пищи, что это всё очень усложняло. Отец по молодости и незнанию хвалил чужие пироги и всякий раз получал после этого охлаждение, что на кухне, что в спальне – впрочем, он довольно быстро понял, что можно, а чего категорически нельзя говорить при Аннушке. Готовить для неё было всё равно что для других дамочек ходить по врачам: лечение! Любые неприятности, от крошечной до всеохватной, маманя несла в кухню, и там переплавляла в жаркое и пирожки, варила из них супы, размазывала кремом по торту – и никто никогда не догадался бы, из чего на самом деле приготовлены Аннушкины блюда. Может быть, лишь самый чуткий гость (каких, впрочем, у Малодубовых почти не водилось) уловил бы грустную горчинку в безупречном заливном или отметил бы явственный слёзный привкус в соусе…

– Нет, – мотнул головой Гриша, – я вообще первый раз взял это самое в руки.

Он не хотел передразнивать Галку-Палку, шутка вырвалась у него случайно – как платок из руки на ветру, – но дело было сделано, аудитория зашлась в припадке хохота, а Галка-Палка зарделась таким краснознамённым колором, что Гриша даже отшатнулся в сторону от поварихи – вдруг чем огреет! Поварёшки, шумовки, дуршлаги и прочий инструмент удобно лежал неподалёку. Ленка Палач и Олега Бурмистров, утирая слёзы, на глазах влюблялись в одноклассника – в конце концов, прыщи у него когда-нибудь пройдут, подумала вдруг Ленка. Тут и Гриша начал наконец смеяться вместе со всеми, а следом за ним зашлась в стенобитном хохоте и Галка-Палка, добрая, как большинство толстух.