Ирвин Уоллес - Чудо

Но она даже не шевельнулась. Она все так же стояла на коленях в молитвенном молчании, неподвижная, как мраморная статуя в нише.

Полное отсутствие реакции с ее стороны было невероятным, недоступным пониманию, и Уртадо еще быстрее припустил к ней, а когда был совсем уже рядом, готовый снова закричать, он внезапно остановился, будто его схватила чья-то железная рука.

Он увидел молодую женщину в профиль и узнал ее.

Это была Наталия. Наталия Ринальди. Его Наталия.

Он оставил ее спящей. Но она, видимо, проснулась, оделась и вышла наружу, считая ступеньки в кромешной тьме. Незрячая пришла на свое последнее бдение.

— О господи,— выдохнул Уртадо и тут же взревел: — Наталия!

Ни слова в ответ, ни малейшего движения, будто теперь она еще и оглохла.

Микель ясно видел ее темные очки, восковую бледность лица, еле заметное шевеление губ.

Она находилась в трансе, в совершенно другом мире.

Нагнувшись, он обхватил ее за плечи, впиваясь пальцами в нежную плоть, и попытался поднять ее на ноги и утащить отсюда.

Но Наталия не сдвинулась ни на сантиметр, словно налитая свинцом и пригвожденная к месту.

Он поднимал ее и раскачивал, всеми силами заставляя встать, однако ее по-прежнему невозможно было сдвинуть с места.

Запыхавшись, Уртадо оставил свои тщетные попытки. Это было нечто необъяснимое. Он стоял над ней и смотрел на нее во все глаза, но не мог достучаться до ее сознания и не знал, как увести ее туда, где безопасно.

И вдруг, к его величайшему изумлению, она сама стряхнула с себя оцепенение и медленно поднялась на ноги.

— Наталия! — отчаянно закричал он и схватил ее за руки.

Улыбаясь ему, девушка подняла руку и сняла темные очки. Ее глаза впервые были широко открыты, ясны и чисты. Но главное, они смотрели прямо на него.

— Микель… Должно быть, это ты, Микель,— тихо проговорила она.— Микель, я видела Деву Марию, я видела Ее. Она подошла ко мне, разговаривала со мной и позволила Себя увидеть. Я видела Ее так же, как тебя сейчас.— Наталия повернула голову.— И грот — его я тоже вижу впервые в жизни. Я снова вижу мир. Пречистая Дева вернула мне дар зрения. Микель, я вижу!

Он застыл в благоговейном страхе, едва способный осознать свершившееся чудо. Наконец к нему вернулся голос:

— Так ты… ты меня видишь?

— Да, и тебя, и все вокруг. Это так замечательно!

— Ты… ты видела Деву?

— Я встала на колени помолиться, и, как всегда, вокруг была тьма. А когда я начала молиться, то увидела что-то яркое, расширяющийся конус света. Передо мной открылось какое-то отверстие, оказавшееся гротом. И я увидела Ее, эту женщину в белом, ростом не выше меня, которая склонила голову и распростерла руки, а в одной руке у нее была роза на длинном стебле. Я схватилась за четки, а Дева стояла и улыбалась мне доброй улыбкой. Она была точно такой, какой Ее видела Бернадетта, за исключением розы в руке. Ее голову покрывала белая вуаль, и длинное платье было чистейшего белого цвета, даже с голубоватым оттенком, а на каждой ступне — по желтой розе. Она произнесла мягко и ласково: «Ты снова будешь видеть, до конца своих земных дней будешь видеть все чудеса Божьи». Она сказала и еще кое-что… Микель, Микель, это было так чудесно! Я люблю тебя, люблю весь мир, люблю жизнь и бесценный наш грот Массабьель тоже люблю…

Она упала в его объятия и крепко обняла его, но упоминание о гроте заставило Микеля вспомнить о самом важном.

— О боже! — воскликнул он, выпустив Наталию из объятий и поглядев на часы.

Оставалось меньше шести минут.

Микель крепко вцепился в руку удивленной девушки и настойчиво потянул ее за собой от грота, стремясь увести как можно дальше.

— Беги,— поторапливал он ее, пока они неслись вдоль подножия холма.

Внезапно он остановился.

— Что случилось, Микель? — спросила Наталия.

— Ничего. Позже объясню. Только сделай все в точности, как я тебе скажу.— Он показал в сторону купален.— Беги вон туда, за бассейны, так далеко, как только сможешь. Беги как можно дальше от грота. Я нагоню тебя минут через пять. Ну же, беги!

Не дожидаясь, когда она пустится бежать, Микель прыгнул на склон холма и полез вверх так быстро, как только позволяла сырая листва. Ноги скользили, но он упрямо карабкался, спотыкаясь и падая, поднимаясь и падая вновь, не давая себе передышки, хватаясь за толстые ветви и стволы деревьев и неуклонно продвигаясь вверх. Вставая после очередного падения, он случайно взглянул на часы. Прошло уже четыре с половиной минуты, а он еще не достиг цели.