Ирвин Уоллес - Чудо

— Сказать о чем? О моем исцелении?

— Да. — Клейнберг стиснул зубы, готовясь к моменту истины, а затем изрек ее: — Боюсь, у меня плохие новости. Саркома вернулась. Опухоль хорошо просматривается. Рентгеновские снимки вновь показывают злокачественное образование. Такова реальность, и надо что-то с этим делать.

Подобные слова ему приходилось произносить далеко не впервые. Это было то, что он больше всего ненавидел в своей профессии. Осматривать, обследовать, ставить диагноз — все это получалось у него на редкость гладко, абсолютно без проблем. Но говорить дурную весть пациенту в лицо, общаться с ним на человеческом, эмоциональном уровне — это во врачебном ремесле самое мучительное.

Вот он сказал ей все. Теперь можно ожидать реакции. Обычно сначала наступает ошеломленное молчание, затем неизбежно льются слезы. Иногда к ним примешиваются сомнения, возражения, гневные протесты по поводу того, насколько нечестен и несправедлив мир. Нервный срыв бывает всегда, причем обязательно высокого накала.

Клейнберг ожидал взрыва эмоций. Но его не последовало. Ни один мускул невыразительного лица Эдит Мур не дрогнул. Ее взгляд вознесся вверх и уперся в потолок. Она даже не попыталась произнести хоть слово — просто лежала и смотрела в потолок.

Прошло не менее минуты, прежде чем страшная новость окончательно проникла в ее сознание. Наконец ее глаза встретились с его глазами.

Голос больной был едва слышен:

— Вы уверены?

— Да, я уверен в этом, Эдит.— Помимо собственной воли он впервые назвал ее по имени.— Ошибка исключена.

Она облизнула пересохшие губы и вновь замолкла. А когда заговорила, то скорее с собой, чем с врачом.

— Чудо-женщина,— с горечью прошелестел ее голос.— Значит, все вернулось. И никакого чудесного исцеления.

— Боюсь, что нет.

— Вы не можете признать меня исцелившейся, потому что… Я не исцелилась. Вы сказали об этом доктору Берье?

— Еще нет.

— А отцу Рулану?

— Нет.

— Они наперебой говорили мне, что ваш осмотр — простая формальность. На протяжении трех лет не было ни одного доктора, который стал бы отрицать мое чудесное исцеление. Как вы можете это объяснить?

— Для меня это необъяснимо, Эдит. У меня еще не было ни одного случая, когда саркома была бы столь очевидна, затем исчезла на такой долгий срок и в конце концов неожиданно возвратилась. Обычные случаи ремиссии не таковы. Мой опыт не содержит объяснения, почему болезнь пропала, но в конечном счете она пришла вновь.

— Вы знаете,— задумчиво проговорила женщина,— а я ведь подозревала, что что-то не так. В первую очередь потому, что вы не позвонили сразу. А еще прошлым вечером мне стало хуже — та же слабость, те же боли. Не скажу, что мучительные, но точно так же все начиналось пять лет назад. Я забеспокоилась.

— Вы были совершенно правы. Как только я окончательно удостоверился, то попытался сообщить вам об этом через вашего мужа.

— Регги, — прошептала она и посмотрела на Клейнберга открытым, ясным взором.— С ним сложнее всего. Я страдала от болезни так долго, что научилась как-то уживаться с ней. Я долго жила рядом со смертью и смогу жить с нею вновь. А придет время — знаю, что сумею достойно встретить ее. Но Регги… У меня за него сердце болит. Внешне он задирист, агрессивен, а внутри-то слаб. Он постоянно ищет спасения в мире, далеком от реальности. Наверное, это и поддерживает в нем силы. До сих пор я ни одной живой душе об этом не говорила. Но я знаю его. Господи, как же он, вероятно, был потрясен, когда вы сказали ему правду.

— Он отказался мне верить,— сказал Клейнберг.

— Да, в этом весь мой Регги. Бедняжка. Моя единственная боль. При всех его недостатках я так люблю его. В нем очень много хорошего. Ведь это большой ребенок, прекрасный взрослый ребенок, и я люблю его таким. Кроме него, у меня в целом мире никого нет — Не о ком позаботиться, не к кому прислониться. Вы понимаете, доктор?

Клейнберг понимал. Ее исповедь как-то странно тронула его. У этой добропорядочной леди оказались нежное сердце и чуткая душа — то, чего он раньше в ней не подозревал.

— Понимаю, Эдит.

— Я ему очень нужна,— продолжала она.— Без меня он превратится в несчастного бродягу, никому не нужного, осыпаемого насмешками. Любое дело, за какое бы он ни брался, заканчивалось неудачей. Везде провал, провал, провал… Он сделал последнюю ставку: все наши деньги, остатки собственного самолюбия вложил в ресторан. И дело пошло на лад.— Миссис Мур неуверенно замолкла.— Но только потому, что я предстала в качестве женщины-чуда. А теперь, когда я окажусь всего лишь смертельно больной женщиной средних лет, он и с этим рестораном прогорит. Ресторан не прокормит двух партнеров, если там в качестве приманки не будет меня. Регги разорится и будет раздавлен. А я скоро не смогу работать. Потому что меня больше не будет на свете.