Ирвин Уоллес - Чудо

— Все, что угодно. Только скажи,— выразил готовность Рой.

— Дело касается Колумбийского университета. Если я правильно помню, ты ведь его окончил, не так ли?

— Не просто окончил, дорогуша, а с отличием.

— Не приходилось ли тебе слышать о таком преподавателе, профессоре Сэмюэле Толли?

— Произнеси фамилию по буквам.

Жизель старательно выполнила его просьбу.

— Значит, Толли, Сэмюэл Толли,— пробормотал Цимборг.— Нет, что-то не припомню. А зачем тебе знать о нем?

— Этот мой новый знакомый, профессор Сэмюэл Толли, утверждает, что преподает на отделении лингвистики в Колумбийском университете.

— Вполне возможно,— сказал Цимборг.— В Колумбийке профессоров и адъюнктов — миллион. Не исключено, что о ком-то из них я никогда не слышал. Или он мог прийти, когда меня там уже не было. Как-никак несколько лет прошло.

— Скажи, Рой, а у тебя еще есть связи в твоем университете?

— Ты имеешь в виду знакомых? Ну, я неплохо знаю кое-кого из профессорско-преподавательского состава. Все ж я не последний человек в ООН. Иногда обедаем вместе, ужинаем. По меньшей мере пару раз в год.

— Я не слишком загружу тебя, Рой, если попрошу связаться завтра с кем-нибудь из твоих знакомых в Колумбийском университете? Самой мне звонить туда как-то не с руки. Вот если бы тебе было нетрудно…

— Да без проблем! Что тебе нужно? Хочешь выяснить что-то насчет профессора Толли?

— Совершенно верно. Мне надо знать, действительно ли Толли там работает, как говорит.

— Секундочку, Жизель. Дай-ка я возьму бумагу и карандаш, чтобы не было никаких ошибок. Подожди.— После короткой паузы снова раздался его голос: — Алло, Жизель. Давай, диктуй помедленнее.

— Мне нужно выяснить, работает ли сейчас на кафедре лингвистики Колумбийского университета некий профессор по имени Сэмюэл Толли. Или, может быть, работал там в недавнее время. У него есть квартира на Манхэттене и дом в Вермонте. Мне необходимо подтверждение, что он тот, за кого себя выдает, и входит в число преподавателей Колумбийки. Можешь это для меня сделать?

— Легко, дорогуша. Могу все разузнать в обеденный перерыв. Позвоню тебе и сообщу результат. В какое время лучше звонить?

— Подожди, дай подумать. Между нами шестичасовая разница. Когда в Нью-Йорке час дня, сколько у нас? Ну да, в Лурде будет семь вечера. Можешь завтра позвонить мне в час по своему времени? Я пока живу в чужой квартире. Сейчас дам тебе телефонный номер. Это здесь, в Лурде. Записывай: 62-34-53-53. Записал?

— Готово,— отрапортовал Цимборг.— В общем, в обед я тебе звоню и докладываю разведданные.

— Буду тебе крайне признательна, Рой. Отныне за мной должок. Что угодно для тебя сделаю, Рой. Все, что захочешь. Только дай знать.

— Ты все такая же красивая, дорогуша?

— Конечно, такая же. Может, даже краше стала.

— Тогда ты знаешь, чего мне хочется.

Жизель усмехнулась в трубку.

— Помоги мне выбраться к тебе,— проворковала она,— и получишь свое сполна.

Микель Уртадо терпеливо дождался полночи. Теперь можно было покинуть гостиницу и навестить грот в последний раз. Оставалось надеяться, что в этот поздний час последние паломники уже ушли и лежат в кроватях, а полиция, сняв усиленное оцепление, тоже освободила территорию. Времени в его распоряжении достаточно — он вполне успеет вскарабкаться на склон у пещеры, собрать все оборудование, присоединить к динамиту провод, заложить взрывчатку за статую Девы Марии в нише, поставить на таймере время взрыва и отойти от этого места подальше, прежде чем там рванет так, что небесам жарко станет.

За то короткое время, что он шел к пандусу, его целеустремленность не ослабла. Лишь одно обстоятельство вызывало сожаление.

Менее часа назад они с Наталией страстно предавались любви, во второй раз за день. Этот последний акт любви был необыкновенным — на свете не могло быть ничего сильнее и совершеннее. И, покидая сладко спящую Наталию, такую безмятежную, безоглядно любящую, доверчивую, Микель не мог не испытывать боль. Ему было больно не только потому, что он шел разрушать столь дорогой ей объект поклонения, но и потому, что, уходя из города этой ночью, он мог больше никогда не увидеть ее. Это было бесчеловечно по отношению к ней, да и к себе тоже. И все же, идя к пандусу, он не дрогнул душой. То, что задумано, должно быть сделано.

Наверху пандуса, ведущего к святилищу, не было видно никого, за исключением все тех же треклятых полицейских. Они снова топтались здесь, хотя и не в том количестве, что раньше. Как бы то ни было, полицейские были на месте: трое стражей порядка болтали о чем-то и курили.