Зоя Воскресенская - ДЕВОЧКА В БУРНОМ МОРЕ

И Антошке мучительно захотелось пойти сейчас же в кино, посмотреть какой-нибудь фильм, который хотя и идет в одной серии, но билет покупаешь сразу на три сеанса и уходишь из кино с жадным желанием еще посмотреть этот фильм хоть десять раз. Так она смотрела фильм «Чапаев». И дома всегда, когда чистила картошку, выстраивала картофелины на столе и спрашивала: «А где должен быть командир?..» А разве забудешь когда-нибудь знаменитую одесскую лестницу в «Броненосце «Потемкине», по которой прыгает по ступенькам вниз коляска с ребенком?

Дождь перестал внезапно. Солнце загорелось в лужах. Осторожно обходя воду, к грибу направлялся мальчишка с заколкой. Рядом с ним шагала Эльза и без умолку трещала. Мальчишка вежливо улыбался. Они зашли под гриб, Эльза еле кивнула головой, всем своим видом показывая, что ей теперь не до Евы. Мальчишка вежливо поклонился, обождал, пока сядет Ева, и тоже сел. «Какие красивые у него глаза, — подумала Антошка, — светлые и вместе с тем какие-то загадочные». Она никогда не слыхала, как он говорит. Может быть, он немой?

— У рабочего, который работает вместе с отцом — их станки стоят прямо-таки рядом, — в подводной лодке остался сын. У них вчера весь цех не работал. Ты думаешь, что лодку потопили русские? — спросила Эльза и выразительно посмотрела на Антошку.

— «Ульвен» потопили русские. Я не думаю, я хорошо это знаю.

Антошка от неожиданности вздрогнула. Это сказал тот мальчишка с заколкой, сказал, коверкая шведские слова и путая их с немецкими. Вчера газеты сообщили, что в шведских водах потоплена шведская подводная лодка «Ульвен». «Кто потопил ее?» — спрашивали газеты. «Кто виноват в гибели моряков? — спрашивали шведы. — Удастся ли поднять ее со дна, спасти заживо погребенных людей?» И вот этот мальчишка с дрянной девчоночьей заколкой смеет говорить, что лодку потопили русские! Антошка с вызовом посмотрела на мальчика.

— «Ульвен» потопили не русские, а немцы! — сказал Улаф.

Мальчишка с заколкой встал и, сузив глаза, раздельно, тихо, словно разговаривая сам с собой, продолжал:

— Потопили русские… Я это знаю… Русские уничтожают европейскую цивилизацию… На Кунгсгатан в витрине выставлены фотографии зверств русских.

— Ты врешь! — вскипела Антошка и тоже вскочила со скамейки. — Гитлеровцы сфотографировали то, что сами совершили. Не верьте ему!

— Фотографии есть документы, — продолжал мальчишка. — Опровергнуть этого никто не может.

«Так это настоящий фашист!» — вздрогнула от отвращения Антошка.

— Мы опровергаем это! — Она сжала в руках мокрую косу, словно пыталась удержать себя от распиравшей ее ярости. — Не верьте ему! Советское правительство издало ноту о зверствах фашистов. В ноте документы, фотографии. Никому не удастся обмануть людей. Мы напечатали двести тысяч этой ноты. Завтра вся Швеция будет знать, кто в действительности совершает злодеяния.

Мальчишка с заколкой надвигался на нее.

— Да-да, двести тысяч документов мы разослали сегодня по всей Швеции. Попробуйте-ка опровергнуть! Вам не удастся больше обманывать людей!

Мальчишка приблизил свое лицо к Антошке. Их взгляды скрестились.

И откуда она взяла, что у него красивые глаза? Вот они перед ней — плоские, белесые от злости, проткнутые черными зрачками. Тонкие губы кривятся в усмешке, и вдруг в Антошку вонзилось как жало:

— Ты есть русский свинья!

«Зубами буду грызть фашистскую гадюку» — как молния сверкнули строчки из письма.

Ух, нет! Это не Антошка, это ее мокрая коса хлестнула наискось по лицу негодяя, а потом Антошкин портфель забарабанил по плечам и спине фашиста.

Мальчишка с заколкой изогнулся, выхватил из кармана рогатку и уже занес ее над Антошкой, но кто-то заслонил девчонку, кто-то упал и увлек ее за собой. Ева взвизгнула.

Когда Антошка поднялась на ноги, мальчишка с заколкой, не разбирая луж, мчался по двору. Еву и малышей как ветром сдуло, и только Улаф стоял, обхватив рукой левое плечо и тяжело отдуваясь.

Взрослые уже спешили из подъездов, но Антошка предпочла поскорее укрыться дома.

На столе ее ждала мамина записка. Елизавета Карповна писала, что уехала в больницу и вернется только к утру, чтобы Антошка учила уроки, поужинала и никуда не смела выходить.

У Антошки остался нехороший осадок от всей этой истории. Смутное чувство недовольства собой не давало покоя. Наверно, не нужно было затевать эту постыдную драку. Что-то она сделала не так, нехорошо, но как можно оставаться равнодушной, как можно было молча выслушивать такое? «Тоже «геройство» проявила, не могла отстегать словами, так пустила в ход косу! — попрекала она себя, стоя под теплым душем и старательно отмывая волосы. — Вот, слепая курица, вообразила, что этот фашистский слизняк даже красив, и наделила эту дрянь доблестями, не разглядела звериной морды».