Лаура Рестрепо - Леопард на солнце

Гул несется с колоколен городских церквей, похоронный звон застилает небо, точно стая воронов. Нандо Барраган взваливает гроб себе на спину, выносит на улицу ногами вперед и передает женщинам, пешком провожающим его на кладбище, – медлительная и черная, как воды мертвой реки, процессия.

Нандо один возвращается в дом, обезумев от колокольного звона. Он запирается в кабинете, стискивает своими челюстями крупного хищника деревянный брусок и дает выход гневу и боли. В такт каждому удару колоколов, рассекающему воздух, он бьется головой о стены, сбивая штукатурку ударами могучего черепа. Он рвет в клочья одежду, разбивает себе кулаки, заставляет предметы летать по воздуху, не касаясь их, одним лишь магнетизмом своего неистовства.

– Он хотел подавить душевную боль телесным страданием, потому что в своей долгой дикарской жизни он знавал второе, но никогда не испытывал первого.

– Его великое отчаяние было понятно. Нарсисо, его обожаемого брата, убили в неурочный час, после истечения времени «зет». И к тому же гранатой. Никогда за всю их войну никого не убивали так жестоко и вразрез всем правилам. До сих пор не использовали и наемных убийц.

– Фернели это не волновало. Он убивал, как придется. Но Нандо этого не знал. Он даже не знал, что Фернели существует.

Северина возвращается с кладбища и сквозь запертую на задвижку дверь кабинета слышит удары, которыми казнит себя ее сын Нандо, но почтительно не прерывает его страданий. Она ставит у дверей табурет и садится, чтобы, оставаясь снаружи, быть с ним вместе и ждать. – Колокола сводят его с ума, – говорит она. – Они уже скоро замолчат.

Колокола смолкают и затихает эхо ударов. Теперь она может слышать его дыхание: хриплое, точно в агониии, прерываемое рыданиями дыхание поверженного мужчины, смертельно раненого хищного зверя, чьи клыки сломаны, а душа растерзана.

Три дня и три ночи Нандо проводит взаперти, предаваясь посту и покаянию. Через трое суток он открывает дверь и возвращается в сей мир, выживший, однако изможденный, измученный, весь в кровоподтеках. Он выпивает бутыль холодной воды, сует разбитую голову в маленький бассейн во дворе и отдает своим людям приказ:

– Узнайте, кто убил Нарсисо.

Северине он поверяет одно сомнение, которое прожигает ему нутро, и от которого только она одна в силах его освободить, потому что только она умеет разгадывать загадки своих по крови:

– Мать, почему Мани обманул меня?

– Это не он.

– Случалось ли вам замечать, что в жару, когда печет очень уж сильно, все выглядит нечетким, словно окутанным вуалью? Это оттого, что отраженные лучи солнца так же заволакивают предметы, как пары бензина. А от слишком яркого света цвета выгорают… Такими мы и увидели Барраганов, появившихся на кладбище в тот знойный день, когда умер Нарсисо: они были точно клубы испарений. Точно процессия пятен с расплывчатой фотографии.

– На кладбище присутствовала пресса. Репортеры и газетные фотографы – ведь убийство Нарсисо Баррагана стало громкой новостью. Но говорят, что ни одна из фотографий, сделанных ими, не вышла как следует: объективы улавливали только слепящее сияние, не принадлежащее нашему миру.

Кучка соседей и зевак проводит некоторое время в ожидании появления Барраганов. Ожидающие спасаются от грома колоколов, заткнув уши кусками ваты. От разъяренного солнца люди укрываются под распростертыми крыльями гипсовых ангелов – только они и дают клочки тени в обители мертвых.

Могилы Барраганов занимают весь северовосточный сектор кладбища: там громоздятся вплотную друг к другу их надгробия – имена высечены на светлом мраморе, рассыпающемся известковой крошкой. Кое-кто имеет эпитафии:

Эктор Барраган, Справедливый.

Диомедес Г. Барраган, своею дланью ты долги взимал.

Уилъмар Х. Барраган, мститель за свой род милостью Господней.

Тем, кто был Барраганами только по матери, от отцовской фамилии оставлен лишь заглавный инициал с точкой, чтобы члены клана оставались едиными и опознаваемыми и в иной жизни. Барраганы и еще Барраганы, все умершие насильственной смертью, ждут страшного суда в могилах, раскаленных, словно печи, огромным белым светилом.

– И что же, достигают мертвецы вечного упокоения, при такой-то жаре?

– Нет. Они вертятся в гробах, терзаемые своими грехами, поджариваются в собственном соку, и разбухают, пока не лопнут.

Соседи слышат женщин Барраган издалека, раньше, чем видят их, и пугаются: не из загробного ли мира доносятся эти женские стоны, звучащие тоньше самых мелких колоколов? Нет. Это человеческие голоса, они уже близко, уже можно разобрать слова: