Александр Вяльцев - BLUE VALENTINE

Его любимые женщины мастерски владели этим оружием. Поэтому он их боялся. Сколько раз его любимые мысли гибли под критическим действием их словесных кислот, под ударом их рационального и слишком конкретного ума. Но сейчас он был неуязвим.

И Даша, любимый труднопостижимый соперник-единоборец, перестала быть terra incognita. Многое в их отношениях изменилось: при встрече-расставании Захар целовал ее в головку, гладил по волосам. Она принимала это смиренно и тихо. Это было очень братски-сестренски, просто от большой симпатии, не требующей никакой корысти.

Но иногда она сама была очень нежна к Захару: брала его под руку, гладила ушибленную мячом спину. И тогда он пугался и прятался в скорлупу. И ночью не спал от растрепанных чувств.

А во сне он все больше как-то умирал: не мог ходить, ничего не видел, как внезапно ослепший. Буквы прыгали, в теле корявая стариковская беспомощность. Думал, вот поедет в Испанию, заняв у родителей денег, и поправит если не здоровье, то хотя бы сновидения…

Есть края, где Захар чувствовал себя удивительно на месте, где все его устраивало, где бытие входило в него полноценно и надолго, так, что он и через много лет помнил улицы, по которым ходил, — чего никогда не было на родине, на холодной русской равнине. Здесь он ставил между собой и бытием стену, опоясывал чресла, стараясь не пропустить удар, здесь он спал, чтобы не видеть и не мучить себя. Здесь он знал, что его будут мучить, добиваясь неизвестно чего.

И все же это было лишь средне-удачное путешествие…

Он вспомнил, как проснулся в полседьмого в мадридской гостинице. Было еще темно. В ванной на него накатило невыносимое отвращение к себе, до тошноты. Не мог видеть себя в зеркале, не мог ощущать себя. Может быть, просто душевная усталость, избыток впечатлений. И, конечно, идиотская судьба. Не хотелось считать себя неудачником, бродягой, посредственностью. (Хоть любил само слово — бродяга. Иногда любишь то, что никогда сознательно не осуществил бы.)

Оксана рыдала в Прадо: охранник выбрал ее из толпы и потребовал сдать совсем небольшую сумку. Все ходили, смотрели картины, — ее, сидящую и рыдающую на топчане, видеть не хотели. Они вдвоем были будто в мертвой зоне своего индивидуального горя посреди всеобщей радости.

— С испанками он не посмел бы так себя вести! — кричала она сквозь слезы. Она теперь часто рыдала: тяжелая туристская жизнь.

Потом ругалась с администрацией гостиницы: те не хотели принимать деньги по кредитной карточке, не объясняя причин, вообще вдруг разучившись понимать по-английски. Захар еле удержал ее от скандала на всю гостиницу:

— Ненавижу испанцев, ненавижу испанцев! — кричала она, пока он уволакивал ее в лифт. Чтобы отвлечь, повел ее в ресторан. А он как назло закрывался: на скорую руку и не очень вкусно поели и выпили бутылку вина… Крепко держа за руку и закрывая видимость, Захар провел ее мимо рецепции. Боялся, что, как коршун, кинется на них. Ее приходилось постоянно сдерживать и успокаивать, отчего он извелся больше, чем от обстоятельств.

А утром они не дали им бесплатного завтрака, зато заставили заплатить (наличными) за те два, которые они уже съели (еще пятьдесят баксов с лишним), о которых вчера не было речи. В первую секунду Захар даже побоялся ей это сообщить. Ведь по камню разнесет всю гостиницу! А гостиница была не из бедных, на центральной Гранд Виа… Слава Богу, у него остался стольник: на это и на такси.

В самолете они летели с русскими туристами или челноками. Одни мужчины, толстые, огромные, с дурными лицами и голосами. Кто-то неизменно стоял в проходе, хлестал водку и трепался с приятелем. Вылетели с опозданием на полчаса, стали приходить в себя через час. До этого трясло, словно ехали по железной дороге.

А в Москве было минус 14. Самолет вздрогнул от удивления, будто второй раз коснулся земли.

Захар вспоминал это, чтобы объяснить себе состояние духа. Темный ледяной город с километровыми очередями за бензином. Впрочем, брат Владик привез куртки, а живущие у них дома и пасущие собаку Витя с Надей встретили отличным обедом.

На следующий день Захар перевозил с дачи лёшины картины. Там была модельер Галя, сделавшая когда-то имидж Агузаровой и знавшая всю музыкальную тусовку. Теперь она соскакивала с черной, ей негде было жить, и она жила здесь с Седом, вернувшимся ради нее из Израиля. Он рассказывал про ловлю тунцов в Красном море и про акул, что откусывают ноги туристам. Впрочем, за это им полагалась страховка в миллион долларов. Еще был спивающийся писатель Лёшик, согласный добровольно отрезать себе ногу за миллион долларов.