Мысль циклилась, снова вернулась к Лепину, к его азартному письму, в котором честный Лепин сполна излил наболевшую душу. Ищу человека! Днем с огнем! И вот товарищ Сталин осознал, что на самом деле ему хотелось бы по душам поговорить с этим Лепиным, поработать над ним. Нравится мне этот человек! Блажь, товарищ Сталин лирически, меланхолически расслабился, все сделалось вдруг необязательным, возможным, странным, а что если — искушение! — двинуть Лепина к Поскребышеву. Пусть работает у Поскребышева, дело найдется, мог бы курировать госбезопасность, давно пора создать такой сектор, руки не доходили. А то, что еврей, не помеха, был бы человек честный, открытый. Товарищ Сталин не антисемит, как думают некоторые, а профессионал, трезвый политик. На Лепина вполне можно положиться. И живет Лепин хорошими думами; а если немного увлекающийся мечтатель, беспокойный ум, не страшно и даже хорошо. С Дороном они отлично сработаются. На съезде его введем в ЦК, сначала в кандидаты, а почему бы и нет? Тут Сталин вовсе расчувствовался, теплая минута, сердце размягчилось, размагнитилось, размяк совершенно, впал в неподдельную мечтательность, загуляло воображение, вышло из-под контроля, зашалило, бывает, ему стало грезиться, вот он взял да и разрешил Вилле Свичинскому и вообще всем желающим евреям отъезд в Израиль, сердце не камень, подобрел товарищ Сталин, пусть едут, раз хотят, а что тут такого? лучше сейчас, при мне. Интересная картинка возникла и явилась его подслеповатому взору, он увидел еврейские толпы, очереди в ОВИР; бледные тени, размытые, неясные, необязательные, пропадающие контуры; дурной сон! видение неразборчиво и сразу пропало, но он успел разглядеть, сердце зашлось, потрясен, оскорблен! Нет, дорогой мой отец нового русского сионизма, дорогой Вилля, так у нас дело с тобой не пойдет, четвертную получишь, покачаешь яйца белому медведю.
С Израилем мы жестоко просчитались, величайшая глупость, какую только можно представить, фундаментальный ляп, пришлось проглотить обиду, затаить в душе хамство, ничто так не унижает и не оскорбляет, как ясное сознание собственного промаха, собственной глупости, товарищ Сталин простаком оказался, а ход обратно не возьмешь! Над нами смеется весь мир, Америка злопыхательствует, ликуют жидовствующие янки, да эта жопа Молотов во всем виноват, (против Молотова зрело раздражение); водолей, умник, считает себя докой в международных делах, МАПАМ, МАПАМ, болтал вздор, говорил тут, что МАПАМ и Джойнт глубоко страстно любят товарища Сталина, верят в него, в глазах евреев то и дело загорается свет преклонения и обожания, когда только слышат имя товарища Сталина; головой ручался этот мерзавец, что Израиль “на веки вечные” будет “неотъемлемой частью революционного лагеря, возглавляемого СССР”, намерен твердо идти в орбите нашей политики. Кретин! Вот и полетел с министров! Еще спрашивает, чем я тебе не угодил? Если бы не наша глупая политика на Ближнем востоке, вредоносная, преступная для России, не было бы на карте такого государства, как Израиль. Америка, особенно Англия были категорически против. А мы голоснули: за! Идиоты.
Вот она упущенная возможность!
Спохватились да поздно: поезд ушел, набрал скорость. Израиль с безоглядной легкостью изменил нам, сделался главным обидчиком, добра не помнит. Тут как тут эта отвратительная ябеда выскользнула, совсем некстати, явная липа, откуда-то вынырнуло и поспело письмо академика Минца, предлагается насильственное переселение евреев в их Еврейскую автономную область, там нам будет лучше, способнее, там у нас будет новая родина, обрезания, кошерное, синагога, не в Коктебель нас, так природой похожей на Израиль, а туда, подальше от Москвы и значимых политических центров, на край света, куда Макар телят гонял! край родимый, ваша область, сами выбрали себе место, ну и живите. Мутна природа письма Минца, подлая, подколодная мулька, коллективное письмо, сколько раз говорил, чтобы никаких коллективных писем не было, и Дорон подписал, от Дорона не ожидал, туда же, товарищ Сталин переселите нас в Еврейскую автономную область, холоймас, в Биробиджан нас всех, но кроме меня, спасите нас от черносотенцев, патриотов, от русских националистов, от погромов, от гнева народного, русского, беспощадного! Сами просят! Биробиджан — остроумнейшая шутка, никто не неволит, сами рвутся в Биробиджан!
Сталин стоял, устремил напряженный взор в глубокое весенние небо, пылающее ярчайшей голубизной, и не видел его: поглощен черными мыслями.
Читать дальше