Борис Евсеев - Евстигней

Еще императрица любила контрасты.

— Если уж маски, так должны етти маски не в уголку томиться — должны плясать вприсядку!

Соединение русской лихости с европейской изысканностью весьма императрицу забавляло. Особенно тешило то, что пляшут вприсядку и графья, и князья, и министры, да и другие чины немалые. Так, верно! В пляске все уравниваются, все — едины. Все — один верноподданный народ!

А для более умеренного отдыха были матушкой выдуманы Эрмитажные собрания: большие, малые и средние.

На «большие» Эрмитажные собрания приглашались: первые особы двора, иностранные посланники, послы, министры.

На «средние» были обязаны являться только лица, пользовавшиеся особым благоволением императрицы.

Ну а на «малые» приглашались одни только близкие к государыне лица. На сих «малых» — гостям было дано предписание: от этикета отказаться вовсе.

Того мало! Самою императрицей были предписаны неукоснительные правила таких «малых» собраний. Правила выставлялись в резной деревянной рамке под занавесочками, при входе в залу отдыха.

Счетом таких правил было ровно десять:

1. Оставлять все чины вне дверей, равномерно как и шляпы, а наипаче шпаги. (Шляпы и шпаги оставлялись. Чины — никогда.)

2. Местничество и спесь оставлять у дверей также. (Спесь прятали. А местничество — его-то куда спрячешь? Не в карман ведь.)

3. Быть веселым, однако ж ничего не портить, не ломать, не грызть. (И портили, и ломали. А фрейлины, так те по временам и грызли.)

4. Садиться, стоять, ходить, как заблагорассудится, не смотря ни на кого. (На матушку-государыню, понятное дело, смотрели; ходили вольно, но все ж таки с оглядкой.)

5. Говорить умеренно и не слишком громко, дабы у прочих головы не болели. (Головы болели у многих, однако ж не от громкого крику: чуялся в дозволяемой свободе подвох, и ухо надо было держать востро! От такого напряженного внимания голову по временам и ломило.)

6. Спорить без сердца и горячности. (Старались вовсю, но горячности избежать мало когда удавалось.)

7. Не вздыхать и не зевать. (От зевков освобождаться научились. А вздохам-то как не быть? Вздыхали, и не раз, старые елизаветинцы, страдая от ненужных вольностей, дамы вздыхали о кавалерах, чувствительные кавалеры — о дамах.)

8. Во всяких затеях другим не препятствовать. (Другим и не препятствовали: другие пускай затевают что хотят! Остерегали от излишних затей себя.)

9. Кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выходу из дверей. (Ноги находились не всегда, заплетались, подобно языку. Однако ж веселость сохранялась и при этом.)

10. Сору из избы не выносить. А что войдет в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступить кому из дверей. А если кто против вышеписанного проступился, то, по доказательству двух свидетелей, должен выпить стакан холодной воды (не исключая дам) и прочесть страничку «Телемахиды». А кто против трех статей провинится, тот повинен выучить шесть строк из «Телемахиды» наизусть. А если кто против десяти проступится, того более не впускать.

(Матушка-государыня была остроумна. Над «Телемахидой» и ее автором, давным-давно затравленным и изничтоженном в мнении потомков Тредьяковским, смеялась, конечно, беззлобно. А вот за пьяницами и рукосуями присматривала зорко.)

Но были не только собрания. Был и театр!

Располагался театр в самом Эрмитажном дворце. Построен был в виде римского цирка, но размеры имел невеликие.

Места для зрителей — обиты зеленым бархатом. Зал подымался ступенчато, образуя полукруг. Мест для императрицы специальных не предполагалось. Ежели наезжала внезапно — выставлялись для нее особые кресла.

Капельмейстерами в театре позволялось быть одним лишь знаменитостям. Что ни имя — фейерверк сиянья и славы!

Чимароза, Галуппи, Паизиэлло, Сарти: славнейшие капельмейстеры тех лет.

Играли в оркестре Эрмитажного театра скрипачи Виотти и Роде, Хандошкин и Пуньяни.

Пели — Маркези, Тоди, Шевалье, Мондини, Сандунова, Самойлов.

Танцоров — тех даже не перечесть. Одна Семенова каких денег и слез государыне стоила!

Изготовлялись для театра и пышные декорации. Производили их италианцы Гонзаго и Губерти.

Ну и наконец, с машинами управлялся, свершая на сцене чудеса тайн и превращений — механик Брегонци.

Но ведь и это было не все!

Матушка государыня сама писала пиэсы и страсть как любила написанное своею рукой смотреть в театре.

«Госпожа Вестникова с семьею», «Именины госпожи Ворчалкиной», «Невеста-невидимка», — чем наша матушка не Вольтер, чем не Дидерот? — вопрошали многие и многие. И при том — многозначительно переглядывались.