Марина Юденич - Антиквар

— Она не девочка.

— Но старая дева. Я не ошиблась?

— Похоже, да.

— Эти до смерти предаются девичьим грезам. Не все, разумеется. Самые романтические натуры.

— Скажи еще, что она была влюблена в Непомнящего! Он, насколько я знаю, в ее произведении — герой номер один.

— Вполне возможно.

— Да? Это мысль. Но ее надо как следует обдумать.

— Вот и думай. И кстати, мою версию ты можешь легко проверить.

— Каким образом?

— Экспертиза в состоянии определить время, когда сделаны записи?

— Легко.

— Так вот. Мне представляется, что большинство «дневниковых» записей, разнесенных, как полагается, по дням, написаны сразу. Единым, так сказать, массивом.

— То есть она садилась и, как настоящий писатель, шпарила текст, потом разбивала его на главы и подбирала даты.

— Вроде того. Не уверена, правда, что именно так работают настоящие писатели. Но то, что большие фрагменты текста, разбитые потом на десять и даже более дней, написаны единовременно — гарантирую. Она — по некоторым признакам — даже на короткое время не отрывалась от работы. Строчила подряд. Я так полагаю.

— Эксперты скажут точно.

— Вот и отлично.

— Но послушай, писать ведь могла вовсе не она.

«Дневник» могли попросту подкинуть…

— Нет, любимый, здесь я тебе не помощник. Для того чтобы ответить «она или не она?», я должна как минимум ознакомиться с десятком ее произвольных записок. Ну а как максимум — побеседовать с автором.

Второе — по определению — невозможно. А первое?

Если ты допускаешь мысль, что кто-то хитроумный написал и подбросил липовый «дневник», у него должно было бы хватить мозгов и на то, чтобы уничтожить все подлинные ее записки.

— Все — невозможно, по определению. Она расписывалась в инстанциях, писала заявления, возможно, письма кому-то. Всего никогда не отследишь. Слишком рискованно.

— Тогда он дурак.

— Он не дурак.

— Не дурак, однозначно. Дурак никогда не додумался бы до фальшивого дневника. А вот я определенно дура.

— Это еще почему?

— Потому что уже почти семь — и значит, я едва успеваю собраться на работу. После бессонной-то ночи!

— Хочешь, я отвезу тебя?

— Нет уж спасибо. Голова у тебя сейчас занята черт знает чем. К тому же в отличие от меня ты не спишь уже вторую ночь. И уже через час, а может, и раньше наступит этот проклятый «пик». Нет. Я не самоубийца. Поеду на такси.

Бессонная ночь, как ни странно, почти не сказалась на внешности Людмилы Вишневской, Спустя полчаса она заглянула на кухню проститься с мужем — как всегда подтянутая, неприступная и привлекательная одновременно, благоухающая тонким горьковатым ароматом любимых духов.

— И знаешь, кстати, про старческую неразделенную любовь ты подумай как следует. Очень на то похоже. А что, этот антиквар так уж хорош собой? — Она игриво повела плечом.

— Уйди с глаз моих, порочная женщина!

Вишневский потянулся было обнять жену — но получил ловкий щелчок по носу и остался в одиночестве.

Только знакомый горьковатый запах еще некоторое время витал вокруг.

— Любовь запоздалая? Ну да. А убийство — из ревности. Очень занимательная история. Но совершенно невероятная. Разве только действительно — любовь?

И снова было утро.

И снова он проснулся с ощущением абсолютного счастья, как бывает только в детстве.

Впрочем, не совсем так.

В детстве чувство счастья, как правило, необъяснимо. Маленький человек просыпается счастливым просто так, «нипочему».

Счастье Игоря Всеволодовича тихо посапывало рядом, уткнувшись маленьким точеным носиком в подушку, поджав острые коленки к животу.

Лиза спала, свернувшись калачиком, изредка неспокойно вздрагивая во сне. Вчерашний полет в Питер и обратно изрядно вымотал ее, к тому же обилие эмоций, пусть и положительных, оказалось нелегким грузом. Она спала — но и во сне продолжала переживать, размышлять и спорить с кем-то, слабо передергивая узкими плечами.

Вчера вечером, несмотря на то что усталость валила с ног, она долго не могла заснуть, и они проговорили полночи, раз двадцать обсудив историю, поведанную Верой Дмитриевной.

Со всех сторон.

Пытались что-то додумать, найти недостающие звенья цепи, построить какие-то версии.

Тщетно.

Напрасно Игорь напрягал память, силясь вспомнить отцовского клиента, могущего — хотя бы предположительно — оказаться той самой «птицей».

Ничего, а вернее никого, даже отдаленно похожего, он не вспомнил.