Нейтан Хилл - Нёкк

– Прости меня за то, что я привела мальчишек в подвал, – сказала Фэй, когда отец закончил рассказ.

– Спи, – ответил он.

– Мне бы хотелось там побывать, – призналась Фэй. – На ферме в Хаммерфесте с темно-красным домом. Однажды я туда приеду.

– Нет, – возразил отец, и лицо у него при этом было такое же усталое и печальное, как когда он стоял один над гаснувшими угольями во дворе. – Ты никогда не увидишь тот дом.

Той ночью Фэй не сомкнула глаз. Несколько часов она не могла заснуть, прислушивалась к каждому шороху, к шелесту ветра: ей казалось, что это призраки или воры. Тени на стене от шевелившихся листьев складывались в страшные образы: грабители, волки, черти. Фэй била лихорадка, и, чтобы успокоиться, охладиться, девочка прижимала ко лбу и груди стоявший на тумбочке стакан воды. Она цедила воду и вспоминала историю, которую рассказал отец: “Иногда они тебя всю жизнь преследуют”. Фэй представляла, что внизу, в подвале, притаилось страшное существо, что-то невнятно бормочет и следит за ними: при мысли об этом ее охватывала жуть.

Она уставилась на пол, словно могла взглядом проникнуть в подвал, где рыщет домовой и жадно ее поджидает. Она опрокинула стакан, и вода пролилась на пол. Фэй увидела, что натворила, и перепугалась: на светло-коричневом коврике темнело пятно. Девочка представила, как холодная вода просачивается сквозь пол, сквозь трещины, клей и гвозди, стекает по листам железа и, собрав всю пыль и грязь, капает в подвал, прямо на злого духа, который прячется в темноте.

Глухой ночью Фэй обнаружили в подвале.

В предрассветный час родителей разбудил крик. Они нашли дочь внизу. Фэй так сильно тряслась, что билась головой о бетонный пол. Родители понятия не имели, как она там оказалась. Она не могла вымолвить ни слова, ничего не видела: лежала, закатив глаза под лоб. В больнице Фэй понемногу успокоилась. Доктора сказали, что девочка вообще нервная, у нее нервная дрожь, нечто вроде истерического невроза: все это значило лишь, что диагноза ей так и не поставили. Фэй велели соблюдать постельный режим, пить молоко и не волноваться.

Она ничего не помнила, но знала, что случилось. Фэй отлично все понимала. Она обидела домового, и тот ей отомстил. Он преследовал ее отца, перебрался за ним из родных краев, а теперь вот взялся за нее. В ту ночь ее жизнь разделилась на “до” и “после”. Из-за этого у Фэй начались приступы, из-за этого она стала тем, кем стала: плохой женой и матерью. И несчастье в Чикаго тоже приключилось из-за этого. Все это было неизбежно.

В жизни каждого человека случается травма, из-за которой прошлое разбивается на куски. У Фэй это было так.

Самый розовый кабинет в школе Фэй. Весь в оборочках и салфеточках. Самый светлый и чистый. Лучше всех оборудованный: нигде больше нет духовок, швейных машин, холодильников, стопок кастрюль и сковородок. И самый ароматный: когда девочки две недели подряд учились печь торты, в коридоре витал запах теплого шоколада. Кабинет домоводства, полный кухонной техники, залитый светом, с яркими химическими чистящими средствами, острыми ножами, банками супов, блестящими серебристыми алюминиевыми сковородками с длинной ручкой – посуда атомной эры. Фэй ни разу не видела здесь мальчишек: они сюда не заглядывают даже за кексами или вафлями. Мальчишки обходят этот кабинет стороной и говорят девчонкам с издевкой: “Да я твою стряпню в рот не возьму!”, хватаются за горло, точно подавились, хрипят и умирают под взрывы хохота. Но на самом деле мальчишки боятся плакатов.

Они слышали о плакатах.

На розовых стенах висят плакаты: на них одинокие смущенные женщины рекламируют товары, существование которых мальчишки отвергают: спринцовки, прокладки, тальк, спреи с карболкой. Фэй сидит на мягком сиденье, скрестив руки на груди, понурив плечи, и с тихим отвращением читает надписи на плакатах.

“К сожалению, сильнее всего у девушек пахнет не под мышками”, – сообщает плакат, на котором нарисована банка какого-то средства под названием “Пристин”. “Решает проблему неприятного запаха, которая мужчинам незнакома”, – написано на другом, “Бидетт Туалетт”. А вот женщина сидит одна в спальне, а над ней черным жирным шрифтом написано: “Каждый муж ждет этого от жены”. Или мать говорит дочери: “Теперь, когда ты замужем, я могу тебе рассказать. Самое страшное прегрешение женщины – вовсе не запах пота и не вонь изо рта”, а дочь, юная, прекрасная, со счастливым лицом, на котором читается надежда, отвечает, словно они обсуждают не антисептические бактерицидные средства, а кино или воспоминания: “Как я рада, мамочка, что мне об этом сказала именно ты!”