Нейтан Хилл - Нёкк

– Классная у тебя газета, – заметила Фэй. Она уже придумала, как понравиться Себастьяну, как расположить его к себе: нужно его похвалить, поддержать. – Мне показалось, что этот парень с почты в чем-то прав. Интересное письмо.

– Ну да, как же. Представляешь себе такой фестиваль? На десять миллионов человек? С ума сойти.

– По-моему, тут дело даже не в фестивале, – ответила Фэй. – Он всего лишь хочет знать, что не один. Мне показалось, что ему одиноко.

Себастьян бросил на нее притворно-удивленный взгляд – наклонил голову набок, приподнял бровь и улыбнулся.

– Мне показалось, он просто чокнутый, – признался Себастьян.

– Нет. Он всего лишь ищет тех, с кем сможет общаться. Как все люди.

– Гм, – Себастьян пристально посмотрел на Фэй. – А ты не такая, как все.

– Это еще почему? – Фэй вытерла пот со лба.

– Ты искренняя, – пояснил Себастьян.

– Разве?

– Тихая, но искренняя. Молчишь-молчишь, но если уж заговоришь, то скажешь, что думаешь. Большинство моих знакомых треплется без умолку, но правды от них не дождешься.

– Спасибо.

– А еще у тебя все лицо в чернилах.

– Что?

– Ты вся в чернилах, – повторил Себастьян.

Фэй посмотрела на кончики пальцев, почерневшие от типографской краски, и все поняла.

– Ой, – выдохнула она и полезла в рюкзак за косметичкой.

Открыла пудреницу, посмотрела в зеркало и увидела черные полосы на лбу, щеках, висках – в общем, везде, где вытирала пот. Раньше бы такое открытие испортило ей настроение на весь оставшийся день: Фэй застеснялась бы, запаниковала – еще бы, выставила себя идиоткой при постороннем! Однако сейчас ее не накрыла паническая атака. Вместо этого Фэй неожиданно для себя расхохоталась.

– Я похожа на далматина! – со смехом сказала Фэй, сама не зная, чему смеется.

– Это я виноват, – Себастьян протянул ей платок. – Взял плохие чернила.

Фэй вытерла грязь.

– Да, это ты виноват, – согласилась она.

– Пойдем пройдемся, – предложил Себастьян, помог ей подняться, и они вышли из тени дерева. Чистое личико Фэй светилось.

– С тобой весело, – заметил Себастьян.

Фэй охватила легкость, радость, ей даже захотелось кокетничать. Впервые в жизни кому-то было с ней весело.

– А у вас отличная память, сэр, – проговорила она.

– Почему это?

– Ты запомнил, как меня зовут, – пояснила Фэй.

– Ну еще бы. Такое не забывается. Я о том, что ты сказала на встрече.

– Да я не думая ляпнула. Как-то само собой вырвалось.

– Мне кажется, ты была права. Дельное замечание.

– Да ну прям.

– Ты пыталась объяснить, что порой сексуальные желания противоречат политическим, и всем стало неловко. К тому же эта компания вечно клюет робких. Вот мне и показалось, что тебя надо срочно спасать.

– Да я не то чтобы робкая, – возразила Фэй, – просто… – Она замолчала, пытаясь подобрать слово, объяснить так, чтобы Себастьян понял, но не нашла и решила ничего не объяснять. – Да, ты вовремя вмешался, – ответила она. – Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил он. – Я видел твою мару.

– Мою что?

– Мару.

– А что такое мара?

– Мне об этом рассказали в Тибете, – пояснил Себастьян. – Монахи одного из старейших буддийских течений. Я с ними познакомился, когда путешествовал за границей. Мне хотелось с ними пообщаться, потому что они ответили на вопрос, что такое сочувствие.

– Вот уж не думала, что это такой сложный вопрос.

– А как же, еще какой сложный. Беда в том, что по-настоящему мы не способны на со-чувствие, мы не чувствуем другого. Большинство уверено, что сочувствовать – значит понимать, поддерживать. Но оно гораздо шире. Настоящее сочувствие – это когда ты физически ощущаешь, что чувствует другой, то есть не умом понимаешь, а именно чувствуешь телом, оно откликается, как камертон, на чужую грусть, чужое страдание, – например, когда плачешь на похоронах незнакомого или при виде голодного ребенка тоже испытываешь голод, а когда смотришь на акробата, у тебя кружится голова. Ну и так далее.

Себастьян посмотрел на Фэй: не заскучала ли.

– А дальше? – спросила она.

– Ну вот, если довести это умозаключение до логического конца, окажется, что сочувствие сродни одержимости, что это ненормально, поскольку мы ограничены рамками своих эго, мы отдельны, мы не можем превратиться в другого человека, и в этом главная проблема сочувствия: мы способны испытывать нечто похожее на сочувствие, но не со-чувствовать по-настоящему.

– Это как со скоростью света.

– Именно! Потому что физические возможности ограничены (и со-чувствия это тоже касается), и нам доступно далеко не все. Но монахи нашли ответ: мара.